Блеск при свете Луны

      Вечерняя прохлада приятно обдувает лицо и пускает волну мурашек по коже. Однако Цукаса не ëжится по привычке, как делает это всегда — глаза застыли на чужом остром бледном лице. В животе что-то защекотало. И всё вокруг ощущается иначе: небо кажется ярче, более звёздным и ясным, ветер мягче, а холод вовсе не обжигает, не заставляет нахмуриться и укутаться плотнее. В груди колет азарт ощущения чего-то запретного, от новизны Цукаса улыбается едва не пьяно и крепче сжимает костявую ладонь, что ему великодушно позволяют.       Окружение дурманит. Королевские сады невероятно красивые, ухоженные, усаженные тысячей кустов и деревьев. Здесь можно играть, словно в детстве, пачкаться в траве и смеяться, позабыв, что существует что-то ещё. Можно спрятаться под деревом с книгой, подальше от шума и хлопот вечно не стихающего дома. Цукаса невольно задерживает взгляд на раскидистом, роскошном кусте роз. Нежные бутоны при лунном свете кажутся особенно хрупкими и прекрасными, оттого вызывали одновременное желание потрогать вместе с трепетным страхом опорочить и сломать.       Темп их прогулки неспешный, подобный плавному, но настойчивому танцу. Отдалённые отголоски мелодии оркестра с утончённой скрипкой и немного капризной виолончелью — это единственное, что Цукаса может чётко расслышать, обладая к тому же весьма скромными познаниями в музыкальном искусстве, — лишь укрепляют это ощущение. Луна наблюдает сверху за ними, словно покровитель — настоящий! Которого у Цукасы никогда не было, — оттого появляется чувство обнажённости и защищённости одновременно. Это по-своему странно.       Но Цукаса не жалуется. Как тут жаловаться, когда высокий, по-аристократически прекрасный, потому недосягаемый с виду юноша обходительно, с особой деликатностью сжимает его грубую, загорелую и мозолистую ладонь в своей — казалось бы, фарфоровой, какая бывает лишь у представителей верхушки общества. Рука, на которую Цукаса даже смотреть не совсем имеет права, аккуратно ведёт его через лабиринты зелени, где простолюдину приходилось бывать лишь в своих мечтах и грёзах.       Цукаса очарован, он на удивление сам готов признать это прямо сейчас. Ломаная улыбка на чужом лице кажется достоянием мирового искусства. Хитрый огонь в прищуренных от, видимо, предвкушения глазах приковывает куда сильнее хвалённых роз. Он скачет, дёргается и пылает, словно играется. Свет луны затачивает и так острые черты худого продолговатого лица так, что хочется порезаться.       Но не обжечься.       Цукаса резко вздрагивает и с каким-то испугом косится на юношу. Тот недоумевающе вскидывает брови, и черты немного искажаются. — Что-то не так? Голос мягкий, обволакивающий и приятный, в нём хочется плавать, словно в тёплом молоке с мёдом, какое делала мама в детстве. Однако он успокаивает лишь на мгновение. — Нет, всё в порядке. Прошу прощения.       Но виду нельзя подать.       Юноша ещё задерживает на нём взгляд, но после продолжает идти и вести за собой. Цукаса же опускает глаза, и вскоре они перестают обращать внимание на передвигающиеся друг за другом ноги и плывущую под ними землю.       В голове громогласным рёвом отдались слова… Спину прошиб холодный пот. К великой печали, перед балом его ждала весьма неприятная встреча. Цукасе не впервые терпеть подобное отношение, вот только…       — Ангел, я не знаю вашего имени, но, — Юноша выдерживает паузу в ожидании, когда Цукаса отреагирует, — должен сказать, что мы пришли. — А? Да, прошу прощения… — он неловко переминается с ноги на ногу, а после поднимает голову. Перед ними большая резная беседка из тёмного дерева, возвышающаяся гордо и изящно — явно искусная работа — и Цукаса невольно приоткрывает рот в восхищении. — Фу-фу, вам необязательно так часто извиняться, — Юноша аккуратно заводит их внутрь и лёгким жестом приглашает присесть. — К тому же, я проявил бестактность и не спросил вашего имени. — Я Цукаса Тенма, — врать не хочется, да и вряд ли получилось бы: эти глаза смотрят, словно видя насквозь; пытливо, с неподдельными интересом. Подкупает. — Я нуждаюсь в представлении? — Спрашивает лукаво, оттого Цукасе ещё более неловко говорить «да», сжимая кулаки на собственных коленях. — Ох, — Юноша меняется в лице, но тут же возвращает прежнюю игривость. — Нечасто встретишь человека, который не знает имени принца. Цукаса опускает глаза и неловко выдавливает негромкое: — Простите. — Не стоит, я просто удивлён, — Он ставит локоть на проём окна, подпирает кулаком щеку и растягивается по просторной скамье, как большой довольный кот. — Меня зовут Руи Камиширо. Вы можете звать меня просто Руи.       Виснет пауза, за которую они изучают друг друга лучше. Принц не стесняется откровенно пялиться на явного простолюдина в приличном костюме, и Цукаса решает ответить ему тем же. Тёмное платье, кружевной белый ворот в контраст ему, удлинённые прекрасно выгляженные рукава, длинные пальцы с идеально ухоженными ногтями. Образ настоящей утончённой и достаточной особы голубых кровей. Цукаса неловко ёрзает, ощущая нелепость ситуации, а также фальш. Реакция не заставила себя ждать, и Руи расплывается в хитрой улыбке на подобную дерзость. — Что же вы делаете в таком месте? Не хочу показаться грубым, но… — Я просто хотел побывать на балу. Вот и всё. Цукаса поражается сам себя — перебивать он не смел никогда. Однако Руи не кажется враждебным, как другие аристократы. Он держит осанку и статус, явно зная себе цену, но ведёт светскую беседу на равных. Это в какой-то степени дико, особенно слышать искреннее «вы» по отношению к себе.       Но Цукаса не отступится. — Ваша прямолинейность впечатляет. Как и целеустремленность: уверен, вам многого стоил этого костюм. — Отчасти вы правы. Вспоминать мерзкую колдунью, что и подарила ему этот костюм, не хочется, потому Цукаса хмурится, прогоняя вон неладные мысли. Это не кроется от Руи, который придвигается чуть ближе, но дальше дозволенного не заходит, и Цукаса не может понять, дразнится ли он или правда уважает личное пространство — даже если это просто игра забавы ради, принц справляется великолепно. В груди селится непонятное чувство.       — Вы сияли в зале. — Что вы имеете в виду? — Ваша улыбка ярче света солнца — Прошу, не примите за лесть. Цукаса невольно выпрямился, и спина невовремя хрустнула слишком громко, делая ситуацию ещё более нелепой. Руи сделал вид, что не заметил, хотя тот знает — хитрый кот видит всё.       Лёгкий азарт снова уколол куда-то в живот, ближе к рёбрам. И прохлада мрака не смогла развеять это тянущее чувство. — Вы старательно делаете всё, чтобы это казалось таковым. — Ох, правда? Прошу прощения, но мои слова действительно искренни. Вы очень легко двигались, вы никогда не танцевали? — Разве что на кухне, пока готовил, — Цукаса хихикает, прикрывая рот ладонью. — Но меня никто никогда не учил.       Лицо Руи немного смягчается, улыбка становится другой. — Вы пришли сюда ради бала. Как вам? — Сказочно, — произносит с придыханием, совершенно искренне. — Такой большой красивый зал, много людей в невероятных нарядах, прекрасная музыка! — тараторит без конца, эмоционально водит руками по воздуху, словно одни слова не смогут уместить всего восторга. — Я очень рад, что смог побывать здесь. — Тешит, что вам пришлось по душе, — Руи потягивается с тихим стоном, разминая затёкшие мышцы. — Для вас это, наверное, рутина. — В какой-то степени да. Всё со временем надоедает, если мелькает слишком часто, — Он поднимает взгляд на ночное небо, и Цукасе становится особенно хорошо виден профиль: курносый ровный нос, острый подбородок, плавная впадина переносицы. Только сейчас принц кажется особо худощавым. И только сейчас Цукаса замечает небольшой бледный шрам под тонкими губами. Он шумно сглатывает. — Однако сегодня в зал снизошла самая яркая звезда.       Виснет пауза. Реакция следует не сразу: Цукаса замер в полузадумчивом любовании. Когда проснувшийся разум переваривает сказанное, тот громко ахает и поджимает губы в выражении крайней растерянности. — Ч-что вы имеете в виду? — Я уже говорил о том, что вы сияли на балу. Словно звезда, спустившаяся с ночного небосклона. Я восхищён. Цукаса бесконечно счастлив, что Луна вряд ли выдаст то, как пылают щёки в полумраке. Кошачьи ярко-жёлтые глаза беззлобно смеются. — Что вы… Я ведь самый простой человек. — Это не помешало вам пленить моё внимание. Я удивлён, что столь прекрасная особа — не представитель голубых кровей. Однако, если говорить откровенно, в простых людях я тоже нахожу некое очарование. Им обладаете и вы. — Благодарю. — Не стоит. За комплименты не благодарят, дорогой Цукаса, — Руи задерживает взгляд на чужом виске, прикрытом светлыми волосами, как вдруг тянется к карману и достаёт белоснежный платок. — Вы запачкались, — поясняет в ответ на недоумевающий взгляд. — Позволите? Цукаса слегка растерянно кивает, и принц аккуратно приподнимает волосы и осторожными движениями избавляется от тёмного пятна. — Ох, всё же вам не стоило… — Запоздало неловко мямлит, потирая висок. Руи складывает уже не такой белоснежный платок и кладёт его обратно в карман. — Я ведь не мог позволить вам и дальше ходить так, — Руи ведёт плечом, на секунду отвлекаясь на что-то, но тут же возвращается к Цукасе. — Хотел отметить, что вы хорошо владеете языком. Мне крайне приятна ваша компания. — Тешит, что вам пришлось по душе, — Он хитро улыбается, и Руи отвечает тем же. — В таком случае, — принц придвигается ещё чуть ближе, осторожно и трепетно, словно не смея пересекать неведомую черту, — для него, должно быть, чуждо. — могу ли я просить перейти на более свободный язык? Цукаса замирает. В груди что-то ёкает, щекочет и теплится. Взгляд ярких глаз смягчился, перестал пронзать насквозь, — словно дал себе вольную; черты острого аристократического лица перестали угрожать порезать при одном лишь неосторожном взгляде; худощавая фигура больше не кажется чем-то величественным и недосягаемо далёким — Нет же, вот она, здесь. Расслабленная и открытая. Уютно. — Конечно.       Руи выдыхает, словно окончательно отпускает напряжение. — Если честно, я никогда раньше не разговаривал с простыми людьми. — Ох, правда? — Цукасе становится даже неловко, что первым опытом для принца стал именно он. — Да. Меня вообще в целом редко выпускают из дворца, — смеётся, но как-то невесело. В грудь бьёт ощущение чего-то знакомого. — Всё же, я крон-принц, надежда королевства. — Наверное, тяжело носить эту ношу, — говорит серьёзно, но чувственно, обеспокоенно. Руи негромко охает. — Очень может быть. Непросто, когда на тебя надеются так много людей. Но я привык, это стало рутиной, потому не стоит переживать, — Он отводит взгляд, и Цукаса чувствует, как Руи ищет способ сменить тему. — Прости, я лезу не в своё дело. — Фу-фу, не волнуйся. Я просто не хочу грузить тебя лишними заботами, дорогой Цукаса, — Он прикрывает глаза, но тут же чуть вздрагивает, когда на плечо ложится рука. Цукаса смотрит на него, так искренне и с желанием помочь, что в груди что-то ёкает. Ладонь тёплая, не давит, лишь пытается поддержать и не дать утонуть в проблемах. Хотя бы не сейчас. Очаровывает. — Спасибо, Цукаса… — Руи замолкает, ощущая небывалую нежность. Невольно вспоминаются сказки, которые ему приходилось зачастую читать самому, но удовольствие это никак не убивало. Рыцари, принцы и принцессы, феи и драконы…       — Ты любишь читать? — Спрашивает вдруг из чистого любопытства, но атмосфера как-то сама сменилась на более приятную. — Да! Это одно из немногих увлечений, что у меня есть, — Цукаса неловко потирает локоть. — от папы и мамы у меня осталось много книг. К сожалению, мне не позволяют покупать новые. — Не позволяют? — Руи выгибает бровь, чувствуя, что заходит на новую территорию, что-то более личное. Оттого грудь слегка сковало: какова будет реакция? — Я живу с мачехой и её двумя сыновьями после смерти родителей, — признаётся всё же, и что-то щекочет в горле. — Она считает книги глупостью. — Она знает, что ты любишь читать? — Конечно. Думаю, именно поэтому она и не даёт покупать, — Цукаса складывает руки на груди, в его позе есть доля обиды и досады. Руи любопытно склоняет голову. — Так ты всё же аристократ? — Нет, моя мама была простой девушкой, а папа — знатным. Потому я, считай, незаконно рождённый, — в голосе сквозит неуверенность и некая зажатость. Руи мягко кладёт свою ладонь поверх чужой. — У тебя загорелые руки, и ты говорил, что готовишь. Ты много работаешь? — Поглаживает большим пальцем шереховатую кожу, глядя в глаза напротив. — Хозяйством занимаюсь я один, поэтому да. — А мачеха? Она не наняла прислугу? Она ведь должна быть аристократкой и может позволить. — Зачем нужна прислуга, когда есть я, — Невесело усмехается, но тут же собирается и вздрагивает в попытке убрать руку. — П-прости, я тут нажаловался тебе… Вдруг Руи поднимает чужую ладонь и трепетно, мягко касается губами. Цукаса давится воздухом и едва не закашливается. — Р-Руи! Вырывается громкое, смущённое и высокое. Тот звонко смеётся и отпускает руку. — Это было слишком дерзко с моей стороны? — Н-не в этом дело, — Цукаса проклянает резко переставший повиноваться язык и садится ровнее. Пылают даже уши, ноги слегка подрагивают и слабеют от разлившегося в них тепла. — Прости, я не смог удержаться, — Признаётся честно, но вдруг становится серьёзнее и добавляет уже тише. — И мне правда жаль. — Не стоит. Есть те, кто работают куда больше, совсем без продыху. — Но сейчас передо мной ты. И я считаю, что такие прекрасные руки не должны работать вовсе. Руи придвигается ещё ближе, совсем близко, и вдруг останавливается. — Ты позволишь обнять тебя? Цукаса затаивает дыхание, глядя на неловкую позу долговязого принца — нет, Руи — и неуверенность в чужих напряжённый уголках губ. Шрам так виден особенно хорошо. Умилительно. — Тебе можно и не спрашивать.       Руки обвивают нежно, вовсе целомудренно, прижимают к телу аккуратно. Руи прохладный, видимо, сам по себе, а ещё, может быть, подмёрз от ночного ветра. Цукаса чувствует, как согревает его, льнёт ближе и прячет невольную улыбку в плотной ткани чужого костюма. Тот позволяет себе чуть больше и утыкается носом в светлые волосы, пахнущие самым простым мылом и слегка отдающие какой-то специей. Приятно.       «И в полночь блеснёт клинок, пока в руке будет биться влюблённое сердце».       Спину прошибает холодный пот. Нет, не может же…       Цукаса с трудом сглатывает ком в горле. В ушах отдаётся роковой бой часов, бьёт по голове беспощадно и жестоко. Цукаса жмурится и жмётся ближе, словно в попытке спрятаться, чуть щупает худую спину, желая ухватиться за реальность и грёзы в один момент. В руке что-то тяжелеет, и он чувствует холод. Сжимает крепче - деревянная рукоятка. Нет…       Они ещё столько не обсудили, они ещё не изучили друг друга, ещё не…       — Цукаса, всё хорошо? Ты замёрз? Язык отнялся. Дрожат не руки, не тело. Дрожит душа, от ужаса и непринятия, от внутреннего холода и горького вкуса предательства на языке. Руи не должен умирать. Только не сейчас, не так рано, не от его собственной руки. Цукаса прилагает все силы, чтобы остановить неумолимо поднимающийся для удара клинок. Тело не слушает, и Цукаса жмурится, смаргивая слёзы, еле шевелящимся языком шепчет. — Прости меня…       Прозвучали ли звук пронзающейся плоти, тихий вскрик и последний вздох, заглушаемые боем часов; пролилась ли кровь, опорочив девственный клинок, замарав красивый костюм и невинную душу; был ли пойман тогда душегуб на месте, позднее или сумел сбежать от кары, простят ли его ярко-жёлтые глаза и посмотрят с той же нежностью — Немой свидетель Лунный Диск не даст ответа.