雨夜太欢乐

      те дни проплывали на глубине; до них тяжело достать, но как же, черт возьми, легко потонуть. и никто не был против.       яркий мальчик с кровавыми нитками на руках — от кустов малины — сидел над теплым светильником под раскаты грома. грелся. последний день весны обещал быть незабываемым, но пришёл дождь. вот, прямо сейчас, как только он досчитал до семи, маленькие капли начали стучаться к нему в окно. по каминному тёплые глаза смотрели на то, как плачет небо — провожает. провожает май, провожает и горюет о следующей встрече, что будет совсем не скоро. и мальчику грустно вместе с ним, потому что как он мог радоваться концу этого сезона, когда некогда светлое небо сейчас стало темным и грустным.       светлые волосы свисают на глаза и он провожает как надобно — как этого хотела бы весна; зачарованно смотрит на мягкие слезы и сочувствует. честно и от всего сердца. но его прерывают. сквозь шум дождя до него доходят смех и громкие разговоры. и там, на улице, посреди скорби природы, бегают какие-то ребята. падают на траву, кружатся под каплями и безбожно громко этому радуются.       мальчик смотрит на них и проговаривает "прости, небо", ведь они создают воспоминания. им нельзя помешать, но он бы хотел. хотел бы так же бегать и радоваться, и он бы непременно выбежал к ним, но дверь в его комнату открывается с тихим "феликс, ты чего не спишь?" — провожаю весну, — бросил быстрый взгляд на часы — 11:27 — и понял, что глаза уже закрываются сами. — милый, думаю, она тебя поняла, — мама мягко треплет его волосы.       дождь лил всю ночь, а на утро вышло солнце. тёплое, яркое и доброе. оно освещало сонные веснушки, цветочное одеяло, волосы цвета кофе с молоком. феликс открыл веки и сразу зажмурился с улыбкой. наконец-то. быстро вскочил с кровати, пошатнув ее и вселенную; подбежал к окну, а там — все блестит. зеленая трава, кроны деревьев, лужи отсвечивают прямо в глаза.       план минимум: собрать мягкий плед, печенье-курабье, термос с мятным чаем и блокнот с карандашами. не забыть плеер! в рюкзак, помимо всего вышеперечисленного, поселяются кислые мармеладки.       деревья вокруг стоят и греются на солнце, трава мягко-мокро щекочет босые ноги, пока в ушах слышится ...before her love I was cruel and mean... а карандаш замер над бумагой.       план максимум: не утонуть. невыполнимо.       он во всю смотрел на парня перед собой, но не видел его. только его ауру, безмерно нежную и ласковую; только сморгнув наваждение, феликс подумал, что перепутал. ведь чёрные — темнющие — волосы не могут быть добрыми. и вот он открывает рот, что-то говорит, но мальчик ничего не слышит, и уже было пугается, что его слух забрал этот тёмный маг. про наушники вспомнил перед тем, как сжаться от страха. — ты чего тут один сидишь? — будто бы невзначай, будто они знакомы вечность, будто он заботится, будто.. — рисую, — и парень заглядывает в блокнот, бросив перед этим тихое «можно?», а ликс понимает, что ничего не успел ещё. — ну, пытаюсь. — и как? — как видишь. — вижу, — немного качает головой, улыбаясь. — слушай, у нас тут игроков маловато, я думал сходить за лисичкой, но там далеко. хочешь с нами?       честно, он хотел бы подумать об этом, но этот парень его околдовал. словно пустил дружбу по воздуху, и стало так трудно думать. — окей, — и он действительно начал собираться.       пока феликс складывал все свое добро обратно в рюкзак, незнакомец ни слова не пророрил, лишь наблюдая, а когда яркий мальчик уже был готов идти, протянул руку. — скажу тебе по секрету, — сразу потянув его в сторону леса. — я хенджин. но я тебе как новому говорю, хорошо?       феликс кивнул, едва поспевая за хенджином, как тот назвался, а в голове возникало все больше вопросов. кто такой лисичка и как он далеко находится? кто такие мы? почему, в конце-концов, совершенно незнакомый ему человек ведёт за руку в лес? — но все не знают, так что молчи. ну, об имени. и свое не говори, даже мне. меня назвали хорьком... тебя тоже назовут, наверное, если тебе понравится с нами.       чем больше он говорил, тем сильнее сжимал руку, словно эта тема его будоражила. словно он ждал чего-то именно такого, и он бы так и сказал, если бы ликс его спросил. но феликс молчал, как не молчал никогда, потому что странно. но жутко интересно.       тут они натыкаются на чей-то смех; искренний и очень тёплый. его можно ощутить, если взять воздух в кулак. а если ещё и к уху поднести, то будет слышно лучше, словно радостный секрет.       можно услышать запах юности, развлечений и потухшего костра; на языке ощущается вкус металла, только не от крови — от чего(?).       бойко и стойко раздвигая ветки, с которых капает ночной дождь прямо на макушки, солнечный феликс видит полуночников-пестрых; этот особый вид развлекается по ночам, спит от силы пять часов в сутки, если повезёт — с половиной, а питается тем, на что хватает найденных и еле заработанных денег. а ещё этот вид феликс выдумал сам. прямо сейчас. сейчас, пока его не заметили ребята, все еще занимающиеся своими делами.       здесь была сухая трава, сухие ветки, прогоревший костёр, и ликс уже было подумал — настоящая магия! но после заметил над головой огромную прозрачную плёнку, которая охраняет это крохотное место. — ты кого опять привёл, хорёк? — не опять, а снова, — с деловым видом, но после предупреждающего взгляда, с извиняющимся кивком и лёгким поклоном. — мы же в мафию хотели, игроков не хватало.              и пока феликс пытался понять, рады ему, не рады здесь, он совсем не услышал, между прочим, громких, шелестящих шагов; заметил только когда на его плечи легли чьи-то ладони.        — какой ты яркий! — немного сжимает плечи, а после отпускает, обходя вокруг. — ты прямо солнце! у тебя классный рюкзак.        — спасибо!              и ему нечем ответить на комплимент, кроме как тоже комплиментом:        — у тебя классные джинсы, столько карманов, — и их действительно было много. это парень вообще был весь в мелких деталях, но никак не в больших.              его значимость от этого точно не зависела.        — айо, прекрати, он сейчас взорвётся.        — тогда продолжай.        — запачкаемся же.        — не знаю как ты, — выразительные кошачьи глаза смотрят прямо в душу. — а я умею шевелить мозгами. мне перекинуться за спинку дивана на раз-два!        — не обращай на них внимания, — указательные пальцы мягко повернули голову в свою сторону. — они постоянно собачатся. а мы играть собирались, вон, видишь даже карты на столик выложили.              восемь кирпичей действительно образовывали какой-никакой столик, а в таком месте — точно стол. вокруг него были два кресла и диван, на котором сидел тот самый кошачий. и к которому подтолкнули его, чтобы сесть для игры, видимо, а может на лакомство огромному коту.        — давайте-давайте, сейчас должен уже ру вернуться.              и его плюхают на диван; он немного стукается затылком о ветку, на языке обостряется вкус металла — от старых пружин — а в воздухе витает запах дружбы. своеобразной, новой, невообразимой, но не чуждой. — снова кто-то приполз, — из-за дерева виднеется аура, затем уже тело. аура перед телом, забавное зрелище. — а, нет, тебя притащили.       он несильно ударился о кресло, в него же и сел, рассматривая ликса. в его взгляде было что-то доброе, слоистое, но прочное. как обсидиановые кости или время. — кем будешь?       он не успел даже подумать, что ответить. придумать себе прозвище, назвать свое настоящее имя. — ари, он будет ари, — мальчик с кучей карманов был рад и горд; а ещё в безумном восторге. — ари? — феликс мило сморщил нос, сместил веснушки, немного задумавшись. — а что, мне нравится.       дёргается, вспоминает: — а вас как? — удивленно; или удивительно. — меня запомнил хоть?       и ари молчит, словно это выбило его из колеи. хенджин обиженно фыркает. — хорёк он, вымирающий вид — артистичный. я рино. — ру. — квокка. — квокка? — квокка! — глаза блестят, их бы в формалин; красота. — ари, хорёк, рино, ру и квокка. чудно! давайте играть уже.       карты прятались, карты летали, карты смеялись и погибали. где-то между пятым раундом и несмешными шутками ру феликс вспомнил о своих запасах. после этого скромного подношения рино, кажется, и впрямь немного смягчился; одобрил.       ари точно не замечал, прибывая в таком счастье, будто попробовал лучшее печенье в мире, но за ним наблюдали. нет — любовались. гипноз на вселенной в глазах и млечном пути на щеках; действенная штука.       кажется, квокка уже тормозил, а на фоне звучало ...can't find my way home, but it's through you and I know... когда у кого-то зазвонил будильник. — пора котов кормить, — будто невзначай заметил рино, легко вставая, откапывает в закромах старого дивана небольшую сумку. — бывайте.       почти ушёл. — эй, я с тобой! — скомканно и быстро прощаясь со всеми, квокка пробежал за кошачьим. — подожди меня!       самый лучший день и самое большое разочарование — все начинается и заканчивается. нежно и безжалостно, резко и хрупко. ведь ру встаёт с тихим "поздновато уже, ребят, вам бы тоже по домам", а хенджин уже собирает карты и сумку. забавно, о наличии сумки он узнал только сейчас, где она была раньше — где-то в закромах этого места. в нем нет ничего волшебного, обычная старая мебель, которую, скорее всего, достали со свалки, а может стащили из дома. рыжие кирпичи с ближайшей стройки (заброшенной), а в добавок небольшая тумбочка, заглянуть в которую он не успел — по правде говоря, он и заметил-то её только сейчас. весь шарм, наверное, придаёт та самая плёнка над головами. а может, это все виноваты призраки молодости и веселья. чего-то сокровенно шумного.       на обратном пути никто никого не тащил за руку. они не спешили, да и не хотелось. закат уже проходит мимо, мягко поглаживая последним своим светом, а луна давно видна. стрекот кузнечиков ознамевает прощальные барабаны.       через милую тишину пробивается голос джинни: — мы завтра тоже собираемся, — будто пустяк. — приходи? точнее, не так. прости. я хочу, чтоб ты пришёл. и квокка, наверняка, тоже. но я точно буду ждать.       тут его сбивают так, что они валятся в траву, полевые цветы и кузнечиков; на все не обращают внимания, они существуют только вдвоём. ари обнимает — точно забирает. забирает воздух, силу, волю, рассудок и просто грусть. просто дарит тепло. внутреннее, словно глинтвейна выпил, а он ушёл не в желудок, а в сердце.       мягко приподнимается, довольно улыбаясь, а в глазах — определённо плавают бабочки. — я приду, — энергично кивает.       а после того, как они встали, отряхнулись и молча дошли до развилки, думали, как бы снова упасть под небо, да пролежать так до утра. только так нельзя; мама будет волноваться. — я тоже тебе по секрету скажу, — отходя на пару шагов. — меня феликс зовут. ликс. до завтра!       и он радостно убежал, оставив парня с жадным ожиданием, а себя — с нетерпением завтрашнего лета; нового и лучшего.