Каким он был?

Такое невозможно простить. Улицы Штейнберга были бы пустынны, если бы не они. Город сдали без боя. Нет более того наследства, нет того императора, того Первого Рейха, того Штейнберга. Страшная громадина на колёсах извергающая из своих недр чёрный адский дым движется по улице, нагруженная солдатами в серых шинелях. Чужими солдатами, вокруг на поджарых вороных конях следуют гусары, с смехом глядящие на стального вестника нового времени. Острые игольчатые рутенские штыки режут пустоту городского зимнего штиля. Варвары. В высоких меховых шапках, обвязанные странными меховыми накидками, румяные, с типичным гунно-скифским прищуром. Они победили. Вошли в столицу империи без боя. Четверть века войны, бесконечной, бессмысленной и беспощадной. Войны за наследство Первого Рейха, охватившей весь материк Адам. Когда она кончится? Не известно. Она началась под аккомпанемент мушкетов с кремниевыми механизмами, грохот древних мортир, бомбард и кулеврин, развёрнутым строем каре пехоты и бесконечной волной кавалерии, что же сейчас? Адские паровые машины, винтовки и орудия способные стрелять очередями, сотни тысяч погибших в последствии этой оружейной метаморфозы. Кажется это не кончится никогда. Империю не спас ни Бог, ни император, ни герой. Отец… а каким он был? — Юнкер! Юнкер! Шнапс-вюрст-казё-брот! Трабер не реагирует на поддразнивающий клич с страшным акцентом. Варвары. Он продолжает молча, сжав зубы, брести по улице, сгорбившись, так чтобы они не могли посмотреть ему в глаза. Трус. Он трус как и тысячи его сверстников. Они сдали город варварам. Сдали всю страну. А могли бы лечь в землю у Фридриховой арки всей частной юнкерской братией. Не нашлось лидера, не нашлось цели. Нет императора, нет империи. Бог возможно есть, но он на стороне варваров с севера и теперь надпись «Готт Мит Унс» на чёрно-белых знамёнах смотрится издевательски-комичной. Хотя что они могли сделать? Шестнадцатилетние голодные дураки… — Фриц! Фриц, а у тебя курить нету? Родная речь режет уши, Трабер вздрагивая, удивлённо поднимает голову. Гусар, северянин, адамит, не варвар, свой… нет чужой! Враг! Продавшийся царю скифов жалкий такой же наверное нищий юнкер. Только не голодный, сытый, румяный, с саблей на боку. — Нет, — потрескавшиеся от холода губы искривляются в виноватой ухмылке. Гусар увидел. Увидел его беспомощный, полный ненависти взгляд проигравшего дурака. — Жаль, будь здоров Фриц! — бросает гусар и отворачиваясь ударяет коня по бокам, догоняет колонну. Трабер продолжает месить грязный снег дырявыми ботинками. Будь у него сабля и такой же конь… нет… будь у него хотя бы капля смелости… Площади пусты, улицы полны чужими войсками. Надо спешить. Голод заставляет двигаться резче, силы на исходе, рывок за рывком к оставшейся на руинах империи цели. Она ждёт его. Он должен прийти. Защитить. Узнать про него. Каким он был? — Томми! — долгий, невероятно долгий поцелуй. Дрожь охватывает всё тело, руки застывают в сантиметре от её талии. Трабер отпускает ситуацию. С ней всё в порядке. Да он трус и дурак, но сейчас насытится пищей, конечно только после того как насытится она. — Он сказал что вернётся только вечером… — эти слова окончательно убивают мысль. Стыд мёртв давно, как и совесть. Первое время частое молниеносное в голове — «Прости Сэм!» теперь даже не приходит в голову. Вдова Фейхтенберг знала его отца, кажется этого достаточно. Томашу Траберу достаточно. Потная страсть, мимолётная и давно доведённая до автоматизма. Сердце нагревается как котёл в паровой машине. Томаш так себя и чувствует — он не человек, он машина. Простой механизм, цилиндр, коленчатый вал, маховик и поршень, ходящий туда-сюда. По сути бессмысленное движение, ненужное ему, но обязательное для выживания всего механизма. Всё равно бессмысленно. Зато становится тепло и просто. Это слабое утешение. В опустевшей голове нет места мыслям о поражении и победе, о трусости и слабости, даже то что он подлец не трогает его. Уже давно. — Каким он был? — этот вопрос не удивляет её. Она, застёгивая пуговицы на рубашке, не задумываясь отвечает: — Таким же… Боль. Это жестоко. И где он тогда? Неужели он такой же слабый трус и подлец? Тогда почему он не сбежал с этой войны, не вернулся домой к семье, к жене и двум сыновьям, к маме, к нему и Тео? Глупость. Или же он так же стелился перед овдовевшей матерью товарища, чтобы добыть кусок хлеба? Тогда всё понятно, и где он, и почему не возвращается тоже. Нищий юнкер это приговор. Боль. Томаш, хрипло вздыхая, отворачивается и продевает свои тощие костлявые ноги в кальсоны. Стыда нет, но так будет лучше, теплее. — Таким же, — она повторяет это горячо, нет, даже весело и обнимая его за плечи, тихо шепчет: — Он был таким же смелым и дерзким как ты! И никого никогда не боялся! Ты единственный кто сегодня пришёл защитить меня, даже Самуэль испугался казаков и сбежал за каменные стены училища, а ты пришёл… Вы Траберы всегда спасаете одиноких женщин, так он говорил… Боль. Так вот каким он был?! Защитник вдов и сирот… Великолепно! Они с Тео пошли по верному следу. Значит он вернётся? Ведь да? Томаш неумело уворачивается от поцелуя, её губы касаются не щеки, а шеи. По остывшему механизму тела победным парадом проходит орда мурашек. Голод напоминает о себе кругами перед глазами, Томаш покачивается. Вдова замечает это, нежно улыбается и уходит из комнаты. С кухни начинает доносится тихая ругань и приказы служанке. Томаш откидывается на подушку. Высокий потолок, мягкая перина, тёплый воздух трёхкомнатной квартиры. Это же просто мечта, но ему отчего-то не радостно. Если бы он мог создать такие условия для матери… а всё равно уже не стыдно… пара ассигнаций из нутра прикроватной тумбочки исчезают в потайном кармане перештопанных юнкерских брюк. Трабер натягивает нижнюю рубаху. Она знает, что он берёт оттуда. Не стыдно. Вообще. Стук в дверь обрывает все мысли. Это когда-то должно было случиться. Томаш, осклабившись, вскакивает и, не одеваясь, направляется к двери. «Ну здравствуй друг, а я тут!» — вот так и скажет… боль. Она испуганно выглядывает в коридор, в её глазах отчаяние. Из кухни доносится аромат еды, с улицы отвратительный звук скифской гармошки. «Помирать так с музыкой!» — эта мысль упоительней и сытней того супа что стоит на столе в гостиной. Трабер открывает дверь. — Вы Самуэль Фейхтенберг? — Томаш, выдыхая, с иронией вглядывается в глаза того самого гусара, на губы вновь ползёт беспомощная злая улыбка. Что же ответить? — Я! — соглашается Трабер и кивая загораживает гусару путь в квартиру, тот обиженно остаётся за дверью, запуская внутрь помещения только длинный золотой султан с кивера. — Ну и слава Богу! — скалится предатель-гусар и поясняет, — Генералиссимус Рутенско-Верлинской армии Лимонов велел проверить все ли юнкера дома и не сопротивляются освобождению Штейнберга. Приказ — оставаться по домам, в городе введён комендантский час, теперь вашим императором будет истинный наследник Адольф фон Гайбург… Боль. Такие простые слова, а такая сила. Хочется плакать, но надо быть сильным. Может ли подлец быть сильным? Трабер не знает, ему по сути плевать. Просто рвуще-тянуще обидно за отца, которого он никогда не видел. Отец воевал за императора Клауса, законного наследника Первого Рейха, не за марионетку скифов Рутенцев и нехристей Верлинцев. Четверть века бойни насмарку. Враг захватил само сердце империи и поставил в нём своего главу. Дверь хлопает за гусаром. Это удивительно, но факт — скифско-гунские орды с севера не входят в дома, не грабят их, нет, только рвут зимнюю тишину отвратительной музыкой и песнями на своём варварском наречии. Кусок не лезет в горло. Но он заставляет себя глотать ложка за ложкой этот великолепный куриный суп с свежим хлебом. Фрау Фейхтенберг с умилением следит за ним, заплетая золотые волосы в косу. Облегчение, она судя по всему в отличии от него ещё не придумала слов для Сэма. «И хорошо!» — Томаш не оставляет в тарелке ни капли бульона, всё стирает усердным куском хлеба. Крошки со стола отправляются в рот следом за супом и горбушкой. Тело наполняется теплом. Наконец-то сыт. — Я так испугалась… — она наклоняется к нему, разомлевшему и сонному, вновь целует в губы. Нет сил сопротивляться, глаза вновь как и в прошлый раз застыли на портрете с которого строго смотрит вахмистр Фейхтенберг, рядом с ним она, ещё молодая, а на руках он — Сэм. Боль. Душа словно покидает тело и воспаряет под высокий потолок, садится на краешек дорогой люстры, свешивает ноги вниз. Нет. Он вряд ли был таким. Мама бы не полюбила такого. Олаф Трабер точно был сильным юнкером, статным и могучим, как иначе он завоевал крепость фрау Фейхтенберг при живом то муже? Вот-вот! Точно не стелился и не жалился, был ещё сильней. И она знает каким он был, приехавший в столицу из провинции нищий но гордый юнкер. Она расскажет ему, иначе зачем всё это? Точно расскажет… с улицы продолжает доносится отвратительная музыка и варварские разговоры, Томаш медленно засыпает в её объятьях. Сэм вернётся только вечером, у Томаша ещё есть время на отдых, а когда он проснётся, она расскажет ему про отца.