В последний раз

1996 год Рано утром после отъезда Валеры Лариса снова кинулась к телефону. После нескольких длинных гудков какая-то женщина протяжно произнесла: «А-а-л-л-лё-оу». Лариса тут же нажала на отбой, удивленно посмотрела на телефонный аппарат и набрала Адин номер еще раз. Ей ответил тот же высокий женский голос: «Алло. Вас не слышно. Говорите!» — настойчиво потребовал он, мягко ударив в ухо нездешней интонацией. Лариса аккуратно нажала на отбой и вытерла неожиданно вспотевшую ладонь о брюки. Вскочив с дивана, она начала мерить шагами комнату: может ли так быть, что у Ады кто-то появился? Оставила кого-то у себя по пьяни и сейчас спит, а по ее квартире расхаживает голая баба и отвечает на звонки. Образ растрепанной бляди, которая, встав с дивана, бесстыдно сверкая голыми ляжками, подходит к телефону, моментально вспыхнул в воображении. Лариса схватила ключи от машины. Недавно купленный для нее Валерой шестисотый мерс ждал у подъезда, серебристо поблескивая в лучах восходящего солнца. До Адиного дома Лариса добралась истерзанная сомнениями и домыслами, полная решимости устроить скандал. Поднявшись на пятый этаж, она открыла дверь своим ключом и застыла в изумлении, не узнавая тесную прихожую. Всё светилось от чистоты. Даже обувь, обычно небрежно сваленная в углу, теперь была расставлена попарно ровными рядами. Из кухни тянулся приятный запах выпечки. Ринувшись туда, Лариса столкнулась с выходящей ей навстречу худенькой немолодой женщиной. «Ой», — воскликнула та испуганно. — Простите, — сказала Лариса, отступая на шаг. — Кто вы? Как вы вошли? «А вы кто?» — хотела спросить Лариса, но, заметив рыжие волосы и глаза — цвета спелого крыжовника, коротко сказала: — Лариса. Адина подруга. — А я Майя Моисеевна, Адочкина мама, — веснушчатое лицо озарила приветливая улыбка. — Неужели дверь забыла закрыть? — У меня ключ есть. Она на телефон не отвечает уже двое суток. Я волновалась… — А Ада с позавчера в больнице. Острый приступ панкреатита, — уголки рта у Майи Моисеевны грустно опустились. — Панкреатит? Пару месяцев назад Ада жаловалась на боли в животе. «Не жрешь потому что ничего, бухаешь только», — сказала Лариса, сварила куриный бульон и заставила съесть. — Да. Соседка мне позвонила по ее просьбе, и я сразу прилетела. Ада рассказывала, что родители уехали в Израиль в девяностом. «Я с ними почти не общаюсь», — сказала она беззаботно. — А что же вы стоите? Проходите, я тут рогаликов напекла, песочное тесто, врач сказал, ей чуть-чуть можно. Адочка их очень любит. — А в какой она больнице? — В тридцать второй на Красной Пресне. Там сейчас обход. Вас не пустят. Посидите со мной, выпейте кофе и поедете к ней. — Мне как-то неудобно, — Лариса замялась в нерешительности. — Очень удобно. Пожалуйста, пойдемте и не спорьте, — Майя Моисеевна неожиданно потянула ее за руку. — Что вы такое говорите «неудобно». Я вас умоляю! Не смешите меня, у вас ключ от квартиры, значит, вы близкий человек, почти член семьи. Лариса пошла за ней на кухню, уселась за стол, на свое привычное место, у стены. Вечно заляпанные шкафчики были отмыты начисто и пугали незнакомой белоснежностью. — Я привезла молотый кофе, — тараторила мама Ады. — У нас его не варят, а заливают кипятком. «Боц» называется — болото на иврите. Местные так все пьют, ну и мы тоже постепенно привыкли. Удобно. Лариса согласилась попробовать болотистый кофе и поискала взглядом консервную банку, которую всегда использовала вместо пепельницы. — С молоком или со сливками? — Просто черный. Одна ложка сахара. — Хорошо. Вы, если что, не стесняйтесь. Я всё купила пошла. У Адочки же ничего дома нет никогда. Она когда рисует, обо всем забывает, даже поесть. Вот и заработала себе болячку. Ада предпочитала писать голодной, в состоянии подшофе и поэтому рядом с мольбертом обычно стояла откупоренная бутылка вина. И иногда еще тарелка с засохшим сыром. Приезжая, Лариса почти всегда привозила продукты и готовила, когда было время. Но это, конечно, не спасало положение — поскольку встречались они не чаще, чем раз в неделю, а то и в две. Поставив перед ней чашку с дымящимся кофе и блюдо с аппетитно выглядящими рогаликами, Адина мама продолжала говорить: — В магазинах сейчас всё есть. Мы когда уезжали, было шаром покати. Я за Адочку так переживала. Деньги мы ей посылаем, как только возможность появляется, но раньше же купить ничего было нельзя, всё по талонам. Лариса молча кивала. Ей смертельно хотелось курить. Говорливые люди ее обычно утомляли, но эта женщина журчала, как ненавязчивая уютная мелодия. Ларисе нравился ее голос и то, как она слегка растягивает слова в конце предложений. «Меня с ними ничего не связывает», — сказала Ада, но это, судя по всему, оказалось не совсем правдой. — Да, да, слава богу, уже всё не так страшно, как в девяностом. Мы за нее очень переживаем. Уезжать она отказывается, говорит, там масштабы не те. Культура другая, — печально вздохнула Майя Моисеевна. — И сложно найти свою нишу. Она ведь пыталась тогда… — Когда? — спросила Лариса, чувствуя на своем языке приятную горечь кофейной гущи, которая так и не осела. — Ну, в девяносто первом, когда она к нам приезжала. Написала несколько картин, но ей за них копейки заплатили. Боря ей предлагал — останься, переучишься на зубного техника. Боря — это мой муж, Адочкин папа — он сам стоматолог, — уточнила Майя Моисеевна. Лариса кивнула, откусила рогалик и поспешно подставила ладонь – песочное тесто оказалось чересчур крохким. — А я медсестрой работаю в поликлинике… — Майя Моисеевна отпила свой кофе. — Могу я поинтересоваться, вы тоже рисуете? — О нет, — смешок просыпался изо рта вместе с крошками. — Мы с мужем турбизнесом занимаемся, — добавила Лариса, решив, что этого расплывчатого пояснения будет достаточно. Мужа упомянула нарочно, чтобы исключить всякие подозрения. На случай, если эта милая женщина знает о наклонностях своей непутевой дочери. — Я так и подумала, что вы деловая женщина, — Майя Моисеевна торжествующе улыбнулась. — Сказала себе: не может быть, чтобы в сапогах от «Гуччи» за пятьсот долларов она стояла и продавала картины… «За шестьсот пятьдесят», — чуть не поправила Лариса, но промолчала. — И как же вы с моей Адочкой подружились? — во взгляде Адиной мамы читалось нескрываемое любопытство. — Ну, вот так получилось… — Лариса развела руками. — Встретились на Арбате, она написала мой портрет, и я заказала у нее еще картины… с тех пор дружим. Дома у нее уже была целая галерея Адиных шедевров. Валере, который, к счастью, не разбирался в искусстве, она говорила, что это удачное вложение денег. Якобы художница подает большие надежды и в скором будущем ее картины станут баснословно дорогими. Глядя на очередной свой портрет, скопированный с фото, он сказал: «Чего-то она меня все время старит будто. Ну ее в пень, эту бабу, давай у Шилова закажем». Последний раз Ада писала для нее не на заказ. Подарила на день рождения картину, которую, по-хорошему, стоило бы сжечь. Но Лариса не смогла. Завернула ее в бумагу, отвезла в пустующую родительскую квартиру и спрятала на антресолях. — Замечательно, — сказала Майя Моисеевна. — Я сразу поняла, что вы приличный человек. Вы случайно не еврейка? — Нет. Но я все равно приличная, честно. — Ну конечно, конечно. Ой, простите, я не это имела в виду, — Адина мама прижала руки к груди. — Просто вы похожи на израильтянку. У нас много таких смуглых и черных, и я решила, что… Майя Моисеевна говорила и говорила, а Лариса думала о том, что Аду, вероятно, бесило то, что ее родители такие обыкновенные простые люди. Далекие от всех этих богемных придурков, которые тусуются по ночам, встают в полдень, и болтают о высоких материях. Тепло попрощавшись, она поехала в больницу: «Скажите Адочке, пожалуйста, что я буду вечером. У меня тут еще стирка». Ада сидела на кровати и читала книгу. Увидев Ларису, она изумленно приоткрыла рот: — Как ты узнала, где я? Лариса положила букет гербер прямо на тумбочку, вытащила из сумки пакеты с купленной в «Перекрестке» диетической едой. — Мама твоя сказала. Банку какую-нибудь для цветов надо у медсестры попросить, — в груди защемило от жалости. Ада похудела, зеленые глаза казались совсем огромными, а кожа бледной, почти прозрачной. Они вышли в коридор, по которому разгуливали женщины в цветастых застиранных халатах. Ада в своем алом японском кимоно с иероглифами на спине походила на экзотический цветок, который нечаянно вырос на лугу в средней полосе. Лариса взяла тонкие пальцы в свои руки и начала их целовать, не обращая ни на кого внимания. — Ты должна была мне позвонить. Как только тебе стало плохо, — шептала она, задыхаясь от нежности и сострадания. — Ночью? Вот бы муж твой удивился. — Ты меня напугала, — губы будто резало острыми костяшками. — Дурочка ты. Пить бросай. — Брошу, — еле слышно пообещала Ада. — Мне сон снился, что я тону в каком-то ужасно глубоком и холодном озере с черной водой и зову тебя на помощь, но тебя нигде нет. — И дальше что было? — Привет, — раздалось рядом, и Лариса повернула голову. Мужчину, остановившегося возле них, она узнала сразу. — Как ты сегодня? — сказал он, доставая из сумки аудиоплейер «Sony» и книгу Рериха. — Вот, принес, как обещал. — Спасибо, получше, — Ада взяла вещи, положила их на подоконник и улыбнулась впервые за всё время. — Это Лариса, моя подруга. А это Андрон Дзиговский, знаменитый фотохудожник. — Мы встречались, — сказала Лариса. — На выставке. Два года назад. По выражению его лица поняла, что и он не забыл. — Возможно… — Андрон пожал плечами. — Ладно, мне пора бежать. Поправляйтесь, фрау Штиссель, — Андрон манерно поклонился и удалился. «Косолапит, как Валерка», — подумала Лариса машинально, глядя ему вслед. — И давно ты с ним? — сердце забилось часто-часто. Ей не хотелось слышать правду, ей хотелось, чтобы Ада солгала. — Что значит с ним? Мы просто тусуемся в одной компании. Ненавидя противный как зудение комара голос интуиции, Лариса внимательно посмотрела в зеленые глаза, пытаясь отыскать в них виноватое беспокойство, но увидела лишь едва заметное раздражение. Оно ее не смутило. — И откуда он знает, что ты в больнице? — Он, Фрол, Дюша и еще толпа у меня гуляли, когда мне плохо стало. У Андрона тачка, он меня и отвез, а потом еще и полночи ждал со мной в приемном. Лара, не надо допросов, это унизительно, — звенящее в голосе праведное негодование ничего не доказывало. Лариса и сама точно так же себя вела с мужем, когда он вдруг начинал спрашивать, где она так долго гуляла. Ада зябко повела плечами. — Пошли в палату, холодно тут. — Погоди, — Лариса прижала ее к себе. — Так теплее? Вздохнула, судорожно втягивая ноздрями едва уловимый запах шампуня «Зеленое яблоко». Ада принадлежала ей. А она Аде. Разве может это измениться? — Ты можешь с ним не общаться? — еще никогда Лариса не опускалась до таких просьб. Ей было плевать на всех этих непризнанных «гениев», с которыми Ада водила дружбу, и она по-настоящему никогда не ревновала ее к натурщицам. Но сейчас все было иначе. — Ты шутишь? — Ада недоуменно посмотрела на нее. — Это мой шанс. Андрон знаком со всеми галеристами и в восторге от моих работ. Он обещал помочь с выставкой. — А ты ему что взамен? Хуй сосать будешь? — она прижала Аду теснее, не давая ей вырваться, но та и не пыталась, наоборот, казалось, и сама прильнула сильнее, потерлась лобком о бедро. — Ну поревнуй, поревнуй, — промурлыкала Ада. — А хочешь, сходим в туалет, и я сяду на твои пальцы? — Обойдешься, — Лариса погладила ее по волосам. Подумала, что в молодости у Адиной матери, наверняка были такие же — длинные и шелковистые. — Хватит бухать со всякой шушерой. Лучше б ты зубным техником стала и вправду. — Маман нашла свободные уши, — Ада тихо рассмеялась. — Что там еще она тебе напиздела? — Что ж ты так про мать-то? — Лариса отстранилась и взглянула в колючие крыжовниковые глаза. — Она вон, волнуется, прилетела. Гадюшник твой отмыла. Печенье испекла… — Давай не будем на эту тему, — перебивая, Ада поморщилась. — Всё равно ты не поймешь. — А кто поймет? Гондон твой? Фотохуежник. Бездельник и пиздабол, — она поняла, что кричит, только когда ковыляющая мимо полная женщина осуждающе посмотрела на них. Тогда Лариса понизила голос до яростного шепота. — У вас там все такие борзые и независимые, только, насколько я знаю, половина за родительский счет до сорока лет живет. — Я денег не прошу ни у кого, — Ада взяла с подоконника плейер и книгу. — Они сами высылают. Мне ничего не нужно. Ни машин, ни шмоток. Я свободна. В отличие от тебя. — Так может, и я тебе не нужна? — в ней будто зазвенела натянутая до боли тугая струна. — Если в тягость, скажи. — Ты знаешь, что это не так, — светлые ресницы опустились, прикрывая ускользающий взгляд. — Пойду я. Поцелуешь? Лариса обернулась — в сумрачной дали коридора толстозадая санитарка натирала пол, гремя ведром, больше никого. Выдыхая неискреннее «Прости», она толкнула Аду к стене, горящими от неутоленной страсти губами впилась в дразняще приоткрытый рот, пятерней стиснула упругую грудь. Позже в машине, поправляя перед зеркалом размазанную помаду, усмехнулась: даже стойкий Max Factor ее блядской страсти не выдерживает. 2017 год июль–август. Пятизвездочная Турция не обманула ожидания. Все было на высшем уровне: сервис, солнце, море, хамамы, водные горки, экскурсии, пятиразовое питание «на убой», льющийся рекой алкоголь и гиперактивные аниматоры, которые не давали детям покоя. Даня быстро нашел друзей и целыми днями торчал с ними в детском клубе. К вечеру так выматывался, что в девять засыпал как убитый. Повсюду разгуливали веселые расслабленные люди, фотографирующие тарелки с едой и свои опаленные свежим розоватым загаром тела. Женя тоже улыбалась, позируя то в купальнике, то в парео, то в белом пушистом халате и в расшитой золотой нитью черной тунике. Она улыбалась так, что у нее сводило скулы. Улыбалась и радовалась тому, что ни одна камера, даже самая высокоточная, не смогла бы уловить, как она раздражена. Досаду она запивала слабоалкогольными коктейлями и смывала морской водой, из которой почти не вылезала. Она готова была сидеть в море целыми днями, лишь бы поменьше разговаривать с мужем. Весь остаток мая, июнь и половину июля до самого отъезда Миша пилил ее за то, что она почти не бывает дома и «батрачит как дура за деджябэ на участке у Ворониной». Не помогало даже то, что Женя с особой тщательностью следила за порядком, готовила и забивала холодильник едой. Его бесило, что она остается ночевать в Малаховке все чаще. «Может, переедешь туда жить?» — съязвил он как-то. — Может и перееду, если не перестанешь мне мозг выносить, — ответила Женя, улыбаясь. Чем чаще они ругались, тем наглее она себя вела. В Турции не стало лучше — слишком много раздражения накопилось у обоих: они уже не могли удержаться от колких реплик и повышали друг на друга голос даже при ребенке. Увы, это никак не влияло на Мишино желание трахаться. Скорее напротив, он будто вознамерился здесь, на курорте, наверстать упущенное. Пользуясь тем, что после обеда сын убегал играть с друзьями, из ресторана сразу тянул ее в номер: «Пошли отдохнем, жарко». Не желая доводить до серьезного скандала, Женя соглашалась, сама раздевалась, ложилась в постель, поворачивалась спиной, чтобы не смотреть ему в глаза и терпеливо ждала, когда все это закончится. Едва успев вытащить из нее член, он засыпал. Под его удовлетворенный храп Женя писала Ворониной длинные сумбурные тексты с признаниями в любви, сладостно-горькие, как слоистые коктейли с грейпфрутом и шербетом. В кратких ответах Лариса называла ее Женечкой, писала про погоду и о своих делах, в конце добавляя: «Соскучилась по тебе». На вопросы про самочувствие беззлобно отшучивалась: «Жива пока». И только однажды написала: «Хотела поехать в Абрамцево, но отменила. Магнитные бури, что ли. Сердце покалывает». Женя тогда сразу заволновалась, выбежала из номера на лестницу и позвонила. — Ну чего ты? — болезненно слабым, как ей показалось, голосом спросила Воронина. — Чего кипишуешь? Ничего страшного. Давление немного повысилось. — Алтеровича позови, — тут же выпалила Женя. — И эналаприл прими. — Приняла уже, а Леву не позову, он опять гундеть про обследование будет. — Так и правильно… тебе препараты надо подобрать, чтобы стабилизировать… — Ничего мне не нужно, кроме тебя, Женя, — прозвучало едва слышно, будто вдали от микрофона. Ей хотелось сказать: «Я с тобой», но она знала, что Лариса ответит: «Нет» и будет права. Поэтому просто попросила: — Не пей, пожалуйста. — Иди в очко, — фыркнула Лариса. — Не бухаю я, — тут же успокоила она. — Все, пошла я Ахметку кормить. Ты там, смотри, за буйки не заплывай, слышишь? В шутливом предостережении явно скрывался еще какой-то туманный намек, у Ларисы всегда было так, в любой простой фразе миллион смыслов. — Люблю тебя, — сказала Женя. Как будто бы эти слова всё искупали и обещали тоже всё. — Это хорошо, — как обычно ответила Лариса и отключилась. Незадолго до отъезда, обедая с Мишей и Даней в ресторане, Женя заметила за соседним столиком двух немолодых ярко одетых дам. Собственно именно роскошное пурпурное платье на одной из них привлекло Женино внимание. На столе перед женщинами стояло огромное блюдо с мидиями, они громко говорили на испанском, смеялись и непринужденно бросали пустые раковины в сверкающие металлические миски. На морщинистой загорелой руке у худощавой брюнетки в пурпурном виднелась татуировка — то ли цветок, то ли чей-то профиль, Женя никак не могла разглядеть. Вторая дама - полноватая, с вьющимися светлыми волосами, рассыпалась звонким хрустальным смехом в ответ на реплики брюнетки, произносимые грубоватым низким голосом. Миша заказал еще пол-литра пива и начал зачитывать вслух отзывы про Дюденский водопад, на который они собирались поехать завтра, Даня, быстро поев, убежал в соседний зал к игровым автоматам, а она, повинуясь какому-то необъяснимому интересу, как завороженная следила за соседним столиком. Там смеялись все громче и все чаще подливали в бокалы не сочетающееся с мидиями красное вино. «Если завтра в три вернемся, успеем еще на рынок сходить за подарками», — раздалось где-то возле уха. «Да, можно». Женя кивала Мише, неотрывно следуя взглядом за движениями загорелых пальцев, и, когда они вдруг потянулись к сочному округлому бедру, обтянутому розовой тканью бриджей, даже не удивилась. Она отчего-то с самого начала знала. Это внезапно открывшееся в ней чутье поразило ее гораздо больше, чем бесцеремонно огладившая бедро с внутренней стороны ладонь. И следующий за этим короткий почти молниеносный поцелуй в шею показался чуть ли не естественным, Женя почувствовала, как сухо стало у нее во рту. Голова брюнетки склонилась к плечу ее спутницы, а губы на мгновение прильнули к ложбинке в декольте. — Пиздец, — произнес Миша, — Во дают. — Да, красное вино с мидиями это почти моветон, — сказала Женя, не отводя глаз от женщин. Они уже не прикасались друг к другу, а просто ели свои мидии и болтали. Миша сделал большой глоток и негромко рыгнул. — Сорян, блевать чего-то захотелось от этого зрелища, — выдохнул он со смешком. «А мне от тебя», — подумала Женя, внутренне вздрагивая от приступа отвращения, который как внезапный порыв сильного ветра на мгновение лишил ее возможности дышать.