В последний раз

2018 год, февраль. В Молдове к Жениному приезду выпал снег. Всю зиму не было, и вот, пожалуйста, именно первого февраля. Глядя в иллюминатор на белоснежные квадраты полей, она думала о том, что белый — цвет траура в Японии и Китае. Все растаяло уже на второй день, превратившись в чавкающую под ногами слякоть. Хлюпающие по грязи шаги заглушали всхлипы, тихий плач и шуршание прозрачной пленки, в которую были завернуты букеты. В основном, гвоздики и розы. У самой могилы Тамаре, сидящей во взятой напрокат инвалидной коляске, стало плохо. Побледнев, она неожиданно обмякла и начала неловко заваливаться набок. Возле нее засуетились с водой и корвалолом. «Все нормально, нормально», — лепетала она виновато и, отпив несколько глотков из пластиковой бутылки, накрыла рот ладонью, заходясь в рыданиях. Петр Савельевич, бережно прижимая к груди урну с прахом, словно в забытьи подошел к яме. В ней стояла талая вода. «Вычерпать надо», — сказал он кладбищенскому служителю в серой стеганой куртке. — Сходи за ведром, — велел тот худому, как оглобля, напарнику помоложе, который стоял рядом, опираясь на лопату. — Кошмар, — пробормотала Инка. Цепляясь за Женин локоть, она вытерла распухший покрасневший нос мятой салфеткой. С фотографии на стоящем рядом с ямой памятнике из-под очков с состраданием взирала на всех Мишина бабушка, Анастасия Андреевна. «Простите там его, — одними губами прошептала Женя, — …и меня тоже», — добавила она мысленно. В голых высоких кронах над их головами застыли безмолвные черные силуэты ворон. Парень принес самодельное жестяное ведро, сделанное из банки, в которой когда-то хранились греческие маслины, и деловито принялся вычерпывать воду из ямы. «Завещаю, чтобы мой пепел развеяли над рекой», — решила Женя, пряча закоченевшие руки в карманы пуховика. Перчатки она забыла в Москве, а тут покупать было некогда. Мишин дядя, отставной майор запаса, начал говорить прощальную речь. — Как ты, Женечка? — подошедшая соседка, горестно кривя губы, обняла и тихо и часто запричитала на ухо. — Бедная ты моя, горе-то какое, какое горе…. Я как узнала, говорю — это сглаз. Кто-то порчу навел. Я и мамке твоей говорила, когда батя ваш заболел, а она меня слушать не стала. Евдокия Григорьевна шумно вздохнула, обдавая Женю запахом перегара. — Все померли: и Аллочка, и бабушка ваша, царствие им небесное, как я их уважала, святые женщины. А теперь вот Миша… Надо тебе сходить к одной тут, снимает порчу за один сеанс, максимум два. И много не берет. Сколько можете, говорит. — Спасибо, тетя Дуся. Извините, мне надо к свекрови… — отлепившись от соседки, Женя подошла к Тамаре Степановне и встала рядом. Неверная жена, подлая невестка, она и права-то не имела делить с ней скорбь. Но никто об этом не знал. — Готово, — произнес служитель и взял из рук Петра Савельевича урну. — Нет! — заплаканное лицо Тамары исказилось, словно от приступа боли. — Нет, — повторила она уже тише и, дрожа всем телом, зарыдала уже без слез. — Мишенька мой. Сыночек мой маленький! Вороны вдруг с шумным карканьем поднялись с веток и закружили над кладбищем. Задрав голову, Женя смотрела в небо, принимая как данность глухую тоску небытия, медленно разливающуюся в груди. Откуда-то в памяти всплыли строки: Дни человека — как трава; как цвет полевой, так он цветёт. Пройдёт над ним ветер, и нет его, и место его не узнает его. Октябрь 2017 год — Короче, привозят они с Серым краску и чеки. Я смотрю, цена больше, чем изначально закладывалось в смете. Говорю, что за херня? Ой. Больно же, — Миша дернулся под ее рукой. — Терпи, — Женя налила на тампон еще перекиси. — Поехали в травму. Бровь рассечена. Шить надо. — Да не надо, — Миша отмахнулся. — Этот гондон руками развел, мол, поднялись цены, типа, что можно сделать. И тут у меня чуйка срабатывает — что-то здесь не то. Я ничего ему больше не сказал, взял и в магазин поехал. И что ты думаешь? — Ниже цена? — Женя закрутила пузырек с перекисью и поставила его назад в коробку с лекарствами. — Само собой. Все как и было, нихера не подорожало. Ну я такой, продавцу подмигиваю и говорю: «Чувак, ты Костяна с Серегой знаешь? Краску у вас брали сегодня?» Он такой: «Ну, знаю, а в чем дело?» А я говорю: «Да земляки мои, я на соседнем объекте работаю. Если ламинат у тебя куплю, сможем по чеку договориться?» — изображая, как он заговорщицки подмигнул продавцу, Миша тут же сморщился и застонал. — В актеры тебе надо было идти, а не в строители, — пошутила Женя, стараясь скрыть нарастающее раздражение. Завтра у нее по графику был выходной, и они с Ларисой договорились съездить в Москву — погулять. Теперь, разумеется, свидание придется отменить — будет как преданная, блять, жена целый день торчать дома, возле своего героического мужа и дуть ему на синяки. — А то! — Миша довольно хмыкнул. — В общем, он начал мяться, а я ему: пятьдесят на пятьдесят устроит? И он такой: ну норм. Тебе сколько надо? Я ему сказал, а он меня спрашивает: хочешь еще заработать? Я улыбаюсь: конечно, говорю, не вопрос, кто ж не хочет. И он такой: ну если у вас там излишки какие-то на стройке, можешь мне сдавать. Если в упаковке, возьму даже по розничной. Плачу сразу, спроси у Кости. — Офигеть, — произнесла Женя. — Да я же говорил, недостачи все время, но не крупные. Просто не знал, кто крыса. — Ну теперь знаешь, — устало произнесла она. По ее мнению, только слепой мог не видеть, что этот Костя скользкий тип. — Короче. Я вернулся, они как раз на обеде были. Я Костяна личные инструменты увез и спрятал — у него дрель своя, перфоратор немецкий дорогой. Подхожу к нему и говорю: так и так, все, вы с Серегой свободны. Инструменты твои забираю, как компенсацию. Давай, вали домой. — Ты совсем дурак? — спросила Женя. — Он тебя в два раза больше, этот Костя. Чего ты охранника не позвал? — Это мои проблемы, мне их и решать было, — Миша упрямо наклонил голову. — Ну решил, чо…слабоумие и отвага – наше все, — она достала из коробки обезболивающие: — На, выпей ибупрофен. — Он, пиздец, взбесился. Но я ему тоже вмазал, — Миша запил таблетку минералкой. — Мужики там потом встряли, его увели. Нас уже когда растащили, он меня пугать начал, типа это не конец. — Миша ухмыльнулся. — Очень страшно, говорю. Женю раздражала и его тупая бравада, и наивность, и безответственность. — Не надо было ему доверять, я тебе говорила, еще когда он плитку не ту купил… — Я не могу разорваться! — сразу вскипел Миша. — Если расходники заканчиваются, и меня нет, он едет и покупает, потом чеки мне отдает. Так это работает. Я в это время могу по другим делам мотаться. Они что, простаивать должны? И так от графика отстаем. — И что теперь? — Ничего. Я Демидову позвонил, все рассказал. Он говорит, ну, типа, молодец, что бдительность проявил. Пришлю тебе другого чувака на следующей неделе. Джамшута какого-то. — Демидов твой дебил, — с ненавистью произнесла Женя. — Тебя покалечить могли. — Ладно, заживет, — Миша прикоснулся к брови и скривился. — Лишь бы этот новый нормально работал. Борисыч, кстати, как с Ворониной разосрался, так вообще болт забил на все. Раньше приезжал чуть ли не каждую неделю, контролировал, а теперь ну, может, раз в месяц, и то…. Не рассказала она тебе, из-за чего они? — Нет… — с деланным равнодушием отреагировала Женя и тут же сменила тему: — Есть будешь? Я плов приготовила. — Не, башка трещит, пойду прилягу. — На, подержи немного, где опухло, — она достала из морозилки упаковку Hortex «Весенние овощи». — Надо было сразу холодное… — Да я в пылу не заметил даже. Оно и не болело вначале. Уже по дороге домой начало. Прикладывая пакет к брови, Миша вышел из кухни. А она вытащила замоченную в холодной воде с порошком светло-серую куртку: пятно крови на воротнике значительно побледнело, но все еще оставалось хорошо заметным. Забросив куртку в машинку, она взяла телефон и написала: «Завтра, наверное, не выйдет (((. Миша со стройки весь побитый пришел, подрался с бригадиром». Воронина позвонила через пять минут. — Что случилось? Прикрыв дверь в кухню поплотнее, Женя вкратце рассказала о происшедшем. — Бардак у них там, как я погляжу, — недовольно произнесла Лариса. — Скорее бы уже эту стройку ебаную закончить! В больницу отвезти его не хочешь? — спросила она, смягчая голос. — Мало ли, вдруг сотрясение… Не блюет? — Нет. Просто голова болит. Не хочет никуда ехать. Спать лег. Ему, по-хорошему, швы наложить нужно, но он уперся и ни в какую. — Ну, ты там смотри, если тошнить его начнет, «Скорую» вызывай. — Конечно, — сказала Женя. На несколько мгновений между ними повисла тишина, нарушаемая только бормотанием работающего телевизора. — Ты что сейчас делаешь? — чужое одиночество вдруг пронзило ее, будто жалом, и по венам заструились тоска и ощущение вселенской несправедливости. — «Кровавый спорт» смотрю, — Лариса щелкнула зажигалкой. — Какой, первый или второй? Женя видела оба. Миша фанател от старых бойцовских фильмов, и она тоже в какой-то период на них подсела — жестокий мордобой на экране успокаивающе действовал на ее нервную систему. — С Ван Дамом. — С Ван Дамом мне больше нравится. — Мне тоже. Женя услышала, что она затянулась, и сразу представила, как Лариса сидит перед большой плазмой в своем любимом кресле возле печи, накрыв ноги пледом, рядом на столе пепельница, а на коленях мурчит Игнат. С их последней встречи прошло всего два дня, но ощущение было таким, будто они не виделись целую вечность. — Хочу к тебе, — непроизвольно вырвалось у нее. — Ты понаблюдай за ним какое-то время, — произнесла Лариса, будто намеренно игнорируя ее слова. — Если заснет, буди каждые два-три часа, послушай, как разговаривает. Валера у меня пару раз по морде получал в девяностых, так что я уже ученая. В Женином воображении тотчас же нарисовалось, как Воронина обрабатывает перекисью раны своего хмурого, похожего на облезлого старого волка супруга, и ощутила легкий, почти булавочный укол ревности. Делиться Ларисой не хотелось ни с кем — ни с мертвыми, ни с живыми. — Понаблюдаю, — бросила Женя с досадой и тут же ласково произнесла: — Не сиди поздно, пожалуйста. Лариса усмехнулась: — Это очень трогательно, конечно. Не волнуйся, скоро лягу. Спокойной ночи. И отключилась, прежде чем Женя успела ответить.

***

Положив телефон на стол, она встала и подошла к окну. На улице лил обычный ежевечерний дождь. Здесь в октябре он шел как по расписанию. Брызги отлетали от тускло поблескивающего в свете фонаря асфальта. В арку между домами прошмыгнул кто-то, прячущийся под огромным зонтом. В просветах полузадернутых штор мерцали экраны телевизоров, мелькали силуэты, а иногда гас или загорался свет. В каждой избушке играли в свои до смерти надоевшие погремушки. Постояв несколько минут, Женя вздохнула так, словно дополнительная порция кислорода могла избавить ее от навалившейся тоски, и отправилась в комнату. Миша лежал на спине с закрытыми глазами, пакет с овощами валялся на полу в лужице воды. — Не тошнит? — спросила она тихо, по дыханию определяя, что не спит. — Нет. С кем говорила? — спросил он сонным голосом. — С Инкой, — она подняла пакет. Подумала о том, что завтра ей придется весь день сидеть дома и разговаривать на темы, нисколько ее не интересующие, с человеком, который ее не интересует. — Ясно, — он повернулся набок, подложив ладони под щеку. Данька засыпал точно так же. Женя поправила сползшее одеяло и пошла за тряпкой для пола.