В последний раз

2018 год, апрель — А давайте договоримся: установка за полцены и гарантийное обслуживание не три, а четыре года, — Женя налила себе стакан сока и уселась на диван в гостиной. Диалог с представителем фирмы по продаже кондиционеров длился всего пятнадцать минут, но она уже успела понять, что имеет дело с абсолютным мудаком. Ей смертельно хотелось поскорее вытащить из уха наушник и просто молча полежать на диване с закрытыми глазами. Вернувшись из офиса, она продолжила работать из дома. Потому что Лариса просила закрыть сделку до конца недели. «К лету цены взлетят». — К сожалению, мы не можем изменить условия, — вялым голосом произнес ее собеседник. Ей послышалось, что он зевнул. «Интересно, женат ли этот поц, — подумала Женя, тоже зевая, — или его жена уже умерла от тоски» — Послушайте, Алексей, речь идет о достаточно крупном заказе. У меня на обзвоне сидят сейчас еще три сотрудника, и я уверена, что найдутся фирмы, которые предложат все то же самое, но за меньшие деньги. — Женя подмигнула Игнату, который посмотрел на нее своими круглыми как плошки глазами и вдруг, кинувшись в сторону, пружинисто подпрыгнул и вытянул лапу, пытаясь поймать какого-то серого мотылька. Парень тем же безразличным тоном пожелал ей успехов в поиске, и она решила, что непременно перезвонит потом еще раз и поговорит с РОПом. Алексею точно не повредит пройти пару дополнительных тренингов по коммуникациям с клиентами. Тем временем к порхающему у носа кота мотыльку присоединился второй, чуть помельче. Обезумев от такой наглости, Игнат совершил изящный бросок и все-таки умудрился достать одного из смельчаков. Гордо усевшись рядом с добычей, кот поднял глаза на Женю и мяукнул, вероятно, по-дружески предлагая разделить трапезу. — Даже не вздумай это жрать, — предупредила она. Взяла салфетку, наклонилась и вздрогнула — при ближайшем рассмотрении мотылек оказался молью. Женя подняла глаза — вторая моль, совершив несколько суетливых зигзагов, в панике влетела в приоткрытую дверь чердака. Женя, следуя за ней, забралась на чердак по узкой деревянной лестнице. В тускло освещенной комнате размещались огромный платяной шкаф, ветхое кресло-качалка и старое трюмо, на котором пылились перевязанные бечевками стопки пожелтевших газет. — Ну и зачем тебе весь этот хлам, Лариса Максимовна? — громко спросила Женя вслух, сердясь на себя за то, что на мгновение ей стало жутковато. Успокоенная звуком собственного голоса, она дернула за массивную ручку шкафа и тут же в ужасе отпрянула — прямо в лицо ей вылетел серый чешуйчатый клубок испуганных не меньше чем она молей. — Блять! — Женя вытерла внезапно покрывшийся испариной лоб и всмотрелась в пахнущие нафталином (который моль, наверняка, воспринимала как пищевую добавку) бездонные недра. Она с отвращением прикоснулась к висящему прямо перед ее лицом песцовому полушубку, и новый рой потревоженных мотыльков — мал мала меньше — тревожно взметнулся в воздух. На верхней полке шкафа аккуратными стопками громоздилось некогда дорогое постельное белье. Женя дотянулась до одного из комплектов, вытянула пододеяльник и, запихнув в него изъеденный личинками полушубок, вынесла во двор. Затем она вернулась на чердак с мешками для мусора и методично начала очищать шкаф — пихая в них все подряд. В своё время модное женское пальто, пара брендовых мужских костюмов мрачных оттенков, кардиганы, блузки, миллион рубашек и галстуков. Женя даже не сомневалась, что все эти вещи Лариса сохранила исключительно благодаря своей крестьянской бережливости, а никак не из сентиментальных побуждений. И тем не менее, снимая с вешалки черное «депутатское» мужское полупальто, Женя чувствовала себя кем-то вроде расхитительницы гробниц, тревожащей мирный сон мумифицированной памяти о Ларисином прошлом. Закончив с одеждой, Женя перешла к полкам с постельным бельем. Под простынями она вдруг обнаружила большой прямоугольный пакет, упакованный в крафтовую бумагу и перемотанный скотчем. Она замерла в нерешительности — имеет ли она право открывать то, что так тщательно пытались скрыть от посторонних глаз? Потом рассудила, что, скорее всего, Лариса просто забыла об очередной покупке или подарке. Любопытство взяло верх над этическими соображениями. Женя принялась лихорадочно отдирать скотч. Под бумагой была пленка, а под ней картина в раме темно-вишневого цвета. Увидев, что на ней изображено, Женя в первую секунду обомлела, а потом ее охватил целый шквал эмоций. Испанский стыд, гнев и обида – все смешалось. Кровь прилила к лицу с такой силой, что оно, вероятно, приобрело цвет рамы. На картине Лариса, обнаженная, сидела на стуле, широко расставив ноги. Перед ней на коленях, спиной к зрителю, стояла не менее голая рыжеволосая девушка. Одной рукой она сжимала Ларисину грудь, а второй, судя по блуждающей на губах Ларисы развратной полуулыбке сатира, доставляла той незабываемое наслаждение. На заднем плане смутно виднелся раскрытый мольберт, а на полу стоял бокал с вином. Лариса на картине выглядела намного моложе и чуть стройнее. Художник с вниманием отнесся к деталям: не забыл про родимое пятно в форме полумесяца на правом плече и кольцо с рубином на безымянном пальце. Женя уселась в кресло-качалку и перевернула картину: «Моей Ларочке в день ее рождения. На долгую память от Ады. Декабрь, 1996 г.». В углу на лицевой стороне красовалась та же подпись: «Штиссель», что и на картинах, развешанных по всему дому. Ревность пронзила ее словно копьем, прошила насквозь осознанием, что все это время бывшая любовница незримо присутствовала рядом. В каждом мазке кисти прятались молекулы давней страсти, в каждой подписи скрывалось имя той, чьи пальцы так вольготно щупали тело Ларисы. Женя выставила картину на обеденный стол, прислонив к вазе с нарциссами, которые специально срезала в саду. Вытряхнув шмотки в металлическую бочку, стоящую в саду, она облила их бензином и подожгла. Глядя на то, как в пляшущих языках пламени сгорает целая эпоха Ларисиной жизни, Женя испытывала смешанное чувство удовлетворения и досады. Парканское вино с земляничным ароматом помогало перебить омерзительный запах паленых тряпок. Воронина приехала как раз, когда ее песцовый полушубок корчился в огне в обнимку с мужским пальто. — Что ты делаешь? — спросила она, глядя на разбросанные мешки с одеждой. — Моль истребляю, — Женя широко улыбнулась и протянула ей бокал вина. — Хочешь? У тебя на чердаке, оказывается, целый рассадник в шкафу. Она специально сделала ударение на последнем слове и замолчала, ожидая увидеть, как гордое лицо шемаханской царицы краснеет от смущения. Но Лариса, совершенно спокойно взяв бокал, пнула носком валяющуюся на земле «старую-новую» бежевую дубленку с ярлыком Valentino. — Думала, похудею когда-нибудь, — подняв дубленку, она швырнула ее в бак. — Ага, и что муж оживет, — Женя зло рассмеялась. Лариса удивленно вскинула бровь, но при этом уголки ее губ насмешливо дрогнули. — А ты напилась, что ли? А? Женечка? — притворно ласковым голосом спросила она. — А что, нельзя? — Женя опять рассмеялась. — Или у тебя на это эсклю… эксклю. Эсклюзивное, блять, только у тебя, что ли, есть право?! — она вытряхнула в огонь последнюю порцию тряпья. — Нет, конечно, — Лариса долила в бокал и протянула его Жене. — На, пей, если хочется. Как же ее бесили и это уверенное спокойствие, и ироничный тон, и эти изящные длинные пальцы, что когда-то путались в рыжих кудрях. Выхватив бокал, Женя осушила его до дна и, не удержавшись, поморщилась. Земляничный привкус пропал, ей казалось, что и от вина теперь разит нафталином. — Умница, — Лариса налила себе и сделала небольшой глоток. — Отлично, — сказала она. — У нас в группе парень был, Ваня Змеу, откуда-то из села, то ли молдавского, то ли гагаузского, название уже не припомню, похожее по вкусу привозил. Женя кивнула без улыбки и, заметив лежащий на земле темно-серый галстук, нагнулась, чтобы поднять его. Но, не удержав равновесия, пошатнулась и упала на четвереньки. — О-о-о, так, все, этому столику больше не наливать, — подхватив ее под мышки, Лариса помогла ей подняться. — Постой-ка, — она взяла прислоненную к стене бани тонкую металлическую плиту и накрыла ею бак. — Догорел пионерский костер, — произнесла она с деланным, как показалось Жене, сарказмом. Как только они вошли и разулись, Женя схватила ее за локоть: — Идем, покажу тебе кое-что интересное, — сказала она, увлекая ее за собой в столовую. Увидев картину, Лариса ухмыльнулась и произнесла: — Понравилась? Ухмылка у нее вышла смазанной, кривой, больше смахивающей на гримасу инсультника. — Очень, — сказала Женя. — А что ж ты не повесила ее в гостиной, там, рядом с портретом мужа? Охуенно смотрелась бы. — Воды тебе надо выпить, — отвернувшись от картины, Лариса подошла к раковине и, включив кран, взяла с полки Женину синюю чашку. — Почему вы расстались? — Женя прислонилась к стене, ощущая, что голова у нее кружится, а ноги становятся ватными. Но соображала она абсолютно ясно. В этом и состояло коварство парканского вина. — Ей надоело, что я замужем, — коротко ответила Лариса и протянула ей чашку. — Пей. — И почему же ты не развелась? — Женя сделала несколько мелких глотков и резко остановилась, чуть не выдав все это наружу. — Может, боялась, а может, понимала, что не стоила она того. Сейчас уж и не помню точно, — Лариса усмехнулась. — Пей. — Сколько вы были вместе? — Женя сделала еще один маленький глоток и помотала головой. — Не могу больше. Тошнит. — Года три. Давай, пей, пей, проблюешься и полегчает. Дурашка. Не умеешь бухать, не берись. — Не могу, — Женя вернула ей чашку. — Любила ее? — Тогда думала, что да. В тридцать много чего любовью кажется. Пошли, давай, держись за меня, бестолочь. Закусывала бы, что ли. От помощи Женя отказалась и, когда они начали подниматься по лестнице, запнувшись о ступеньку, чуть не упала, но все же вовремя ухватилась за перила. — Под ноги смотри. Господи, вот ты долбоебка, — Лариса невесело рассмеялась. Все вокруг зыбко качалось, кружась в медленном хороводе. Женя рухнула на кровать и прикрыла глаза. Ловкие сильные руки расстегнули пуговицы ее брюк. «Жопу подними», — грубовато приказала Лариса, и она послушно приподняла, позволяя стянуть с себя штаны. Хоровод превратился в карусель. Опуская голову на подушку, Женя едва подавила рвотный спазм. — Где вы познакомились? — спросила она, как только волна тошноты чуть схлынула. — На Арбате. Картины она там свои продавала. А я ходила, искала, чем бы интерьер облагородить. — А нашла бабу, — Женя желчно усмехнулась. Невыносимо захотелось добавить хоть каплю цинизма в эту звучащую до отвращения романтично историю. Куда ей до художницы. Она-то всего лишь смазливая девка из ближнего забугорья, только и умеющая, что помидоры мариновать да борщи варить. «Ну окей, это уже слишком», — сказала Женя себе, прерывая увлекательный сеанс самоуничижения. Похоже, сериалы канала Россия-1, которые ей в декабре пришлось смотреть вместе с лежачей свекровью, навсегда травмировали ее психику. — Нашла, — ответила Лариса равнодушным восковым голосом. Притянула Женю к себе за плечи и, сняв с нее свитер и бюстгальтер, надела мягкую хлопчатобумажную футболку. Женя безвольно льнула к сухим теплым ладоням и злилась на себя за беспомощность и слабость. — Ляг. Сейчас таз принесу на всякий случай. Зеленая вся, — сказала Лариса, — на, попей. Положив ей на грудь бутылку минералки, она вышла. На тумбочке тихим сверчком застрекотал Ларисин мобильный. С трудом повернув голову, Женя посмотрела на светящийся экран. «Катя Сашина». С тех пор, как Сашу закрыли, прошло почти трое суток, но Ларисе так и не удалось его вытащить. Телефон смолк, и Женя вдруг подумала, что возможно, где-то в контактах до сих пор хранится имя Ады. Пароль она знала, но, тем не менее, без разрешения никуда не лезла. И сейчас не собиралась. Лариса поставила возле кровати пластиковый таз, открыла окно и, сев на кресло возле него, закурила. — Ада. Где она сейчас? — спросила Женя и, отвинтив крышку, приложилась к горлышку бутылки. От свежего весеннего ветра, который бесцеремонно ворвался в комнату, ей стало чуть лучше. Лариса пожала плечами. — Не знаю ничего о ней. Скорее всего, в Израиль уехала. Ее родители там еще с начала девяностых жили. Она тоже собиралась. — Так ты с ней когда в последний раз общалась? — В девяносто седьмом, — Лариса выпустила голубоватую струю дыма в открытое окно. — Чего ты ворошишь-то это все, Женя? Сколько лет прошло. Я и думать не думаю о ней. — А картины, что почти в каждой комнате висят, не напоминают? — съязвила Женя, чувствуя неудовлетворенность от этих казенных ответов. — Ты знаешь, нет, — на Ларисиных губах заиграла усмешка. — Я за них деньги платила, и немалые, вот про них не забываю. Мне чтобы вычеркнуть кого-то, ритуалы не нужны. Толку от них нет. У меня еще в институте подружка была. Расстанется и бежит — все фотки своего пацана ножницами изрежет, подарки на помойку отнесет, а потом сидит и полгода сопли на кулак мотает, рыдает: «Я его отпусти-и-ила», — в голосе ее прозвучало презрение. — А у тебя есть фото Ады? — Нет, — Лариса покачала головой. — Я, Женя, светиться не могла. Картину эту, кстати, хранила в родительской квартире в Черемушках. Привезла ее, только когда Валера умер, потому что хату решила сдать. — А до этого чего не сдавала? — удивленно спросила Женя. — Это же теперь почти центр. — Ну, там двушка уже убитая была, в старом доме, — Лариса снова затянулась, а затем выдохнула и чуть откинула голову, глядя на сизые кольца дыма. — Запасной плацдарм. Это Валерка когда-то предложил: «Пусть, –говорит,– так стоит, все равно с этой хрущобы много не возьмем, а тебе будет куда вернуться, если решишь свалить». Пиздел, конечно, но красиво. Никуда б он меня не отпустил. — Да что бы он тебе сделал? — Женя ощутила легкий озноб, но за одеялом, лежащим в ногах, не потянулась, боясь менять положение тела. — Не знаю, — Лариса пожала плечами. — Он многое мог. Но по-хорошему, если б уходила не к кому-то, а просто, может, и не тронул бы. Но и бабок бы на дорогу не дал, — она рассмеялась и затушила сигарету. — Ну чего? Полегчало? Или блевать будем? — Лучше…да…– стуча зубами сказала Женя. Озноб вдруг перерос в нервную дрожь. — О, отходняк начался, — Лариса закрыла окно и, подойдя к кровати, накинула на Женю одеяло. — Ты давай спи, а я пойду пожру чего-нибудь, весь день убила на налоговую, маковой росинки во рту не было. Ты кондеи заказала? — Ищу пока. Хочу дешевле. — Правильно, — одобрительно сказала Лариса. — Катя тебе з-з-звонила, — дрожь никак не унималась. — Заебала она, — коротко сказала Лариса и взяла с тумбочки телефон. — Нечего мне ей пока сказать. Адвокат сегодня опять со следователем говорил, тот темнит, хуйню какую-то несет. Шапиров сказал, такое только при заказной посадке бывает. А кому этот дебил сдался, я понять не могу, — Лариса тяжело вздохнула. — Чай будешь ромашковый, алкашня? — Позже, — сказала Женя, постепенно согреваясь под одеялом. — Иди поешь. Лариса наклонилась и поцеловала ее в лоб. — Спи. Если что, зови. Уже у самой двери она обернулась и спросила: — А на чердаке-то ты что потеряла? — Это у меня синдром жены Синей Бороды обострился, — увидев непонимание в Ларисиных глазах, Женя сказала. — Шучу. Моль оттуда уже вылетать начала. Видать, тесно ей стало. — Про Синюю Бороду смешно, — ответила Лариса, не улыбаясь. — Правильно сделала, что все сожгла к ебеням. — О, анекдот вспомнила, — Женя подняла подушку повыше и облокотилась на неё, приняв полулежачее положение. — Менты приезжают в квартиру к нарикам и говорят: «Соседи жалуются, у вас тут пахнет палеными тряпками и смех громкий! Вы тут чем занимаетесь, а?» И такой нарик обдолбанный им отвечает: «Ну как чем? Тряпки жжём, смеемся!» Лариса некоторое время молча смотрела на нее, а потом вдруг залилась веселым сочным смехом. Женя хохотала вместе с ней. До слез. До боли в груди. Это была одна из Мишиных «коронок». Иногда у нее возникало такое чувство, что она продолжала изменять ему даже после смерти. — Да ну тебя, — отсмеявшись, Лариса шутливо махнула на нее рукой. Женя вытерла глаза и спросила: — А если бы с Мишей ничего не случилось и я бы не захотела разводиться, ты бы тоже со мной рассталась? — Да, — Лариса ответила без раздумий, до обидного быстро, так, словно давно уже и сама решила это для себя и теперь просто выдала Жене то, что всегда было у нее на уме. Она вышла из комнаты сразу после этого, не вступая в диалог и ничего не объясняя. А Женя взяла в руки телефон и набрала: «Ада Штиссель» в фейсбуке, Вконтакте, инсте и, совсем уже отчаявшись, в «Одноклассниках». Результатов не было нигде. Либо эта дама презирала соцсети, либо регистрировалась в них под вымышленным именем. Женя подумала о том, что надо задать ключевые слова в гугле как-то иначе, но глаза у нее слипались и она уже с трудом соображала. Поэтому, выключив телефон, она просто повернулась на бок и сразу же провалилась в сон, сквозь который слышала звонок и Ларисин голос, недовольно отвечающий кому-то по телефону. Потом Женя снова будто вынырнула из забытья и, ощутив ее руку на своем бедре, успокоенно заснула. Разбудили ее жажда и громкое воркование голубей, разгуливающих по перилам балкона. Дверь на него была приоткрыта, и занавески в комнате колыхались от резких порывов ветра. Женя залпом допила воду из бутылки. Лариса спала безмятежно и крепко, подложив руку под голову в своей привычной манере. Во сне черты ее лица всегда становились мягче, как будто привычная суровость с него исчезала вместе со смытым макияжем. Прислушиваясь к ровному дыханию, Женя думала о картине. Сцена, изображенная на ней, вчера слегка затуманилась в ее сознании благодаря парканскому вину, но с утра снова обрела яркость и резкие очертания. Больше всего ее бесило выражение экстаза, написанное на Ларисином лице. Интересно, трахала Ада так же талантливо, как рисовала? Или выдавала желаемое за действительное? Быстрым движением Женя подняла одеяло и сбросила его на пол. Лариса заворочалась и поджала колени к животу. — Тс-с, — зачем-то прошептала Женя, пробираясь руками между сомкнутых бедер, — тс-с… Не обращая внимание на слабое сопротивление, она перевернула Ларису на спину, раздвинула ее ноги, и, крепко удерживая их в таком положении, прильнула ртом к суховатой еще промежности. Лариса что-то недовольно пробормотала сквозь сон, но Жене было все равно. Ей было необходимо знать, что все это принадлежит ей. Каждая складка, каждый участок плоти, по которому она скользила языком. «Мое» — затмевало рассудок и заставляло кровь приливать к заглядывающему в вожделенную бездну лицу. «Мое» — не спрашивало согласия, не соблюдало правил и плевало на личные границы. «Мое» — вознаграждало за дерзость всегда по итогу. И итог был именно таким, как надо. После Лариса вальяжно потянулась и, зевнув, сказала: — Ну, судя по всему, голова у тебя не болит. Пиздуй варить кофе.