В последний раз

1999 год, сентябрь Следить за домом, сидя в беседке в теплый сентябрьский день, было для него чем-то вроде развлечения. Он вообще по жизни был созерцателем, а зона научила терпеливо, со вкусом ждать. Больше там все равно делать было нечего. В квартиру он проник, как только увидел, что художница, перебросив через плечо цветастую полотняную сумку, вышла из подъезда. Открыл дверь выданным ему ключом. Хотя он подстраховался: взял с собой набор отмычек — подарок от одного домушника, которому помогал в начале девяностых сбывать краденое. Но замок не меняли, так что ему и напрягаться не пришлось. В квартире, как Ляля и предупреждала, творился полный бардак. Но его это не смущало — тот, кто умеет прятать, умеет и шмонать. Натянув перчатки, он приоткрыл форточку на кухне и брезгливо принялся обыскивать шкафчики, в которых пылились банка с окаменевшим сахаром, треснувшие чашки и пустые бутылки. Вспугнув несколько сонных пауков и ничего не обнаружив, он тщательно осмотрел ванную, а потом перешел в комнату, стены которой были увешаны жутковатыми картинами в красно-черных тонах. На столе, накрытом прожженной в нескольких местах розовой скатертью, стояла спиртовка и валялась ложечка с засохшими черно-бурыми разводами. Рядом лежала начатая упаковка одноразовых шприцев. Полиэтиленовый пакет с фотопленками нашелся в диване. Валентин усмехнулся — неужели так просто, и развернул ту единственную пленку, что хранилась в зеленой коробочке Fujifilm. На наклейке красным фломастером было размашисто выведено: «Ад». Черные женские силуэты сплетались в каждом кадре в непристойных позах. Лялькины сиськи четвертого размера он сразу опознал. Большегрудая, фигуристая, сочная, она, тем не менее, была не в его вкусе. Валентину нравились тонкие воздушные светленькие барышни с круглыми простоватыми личиками. Не старше двадцати пяти. Так что Лялька ему не подходила ни по каким параметрам, и это было охуенно, потому что он мог любить ее чистой, как родниковая вода, братской любовью. До встречи с ней он и не знал, что так бывает, но с первого же дня их знакомства почувствовал незримую связь, которая натянулась между ними тугой струной и с тех пор вибрировала в душе, не переставая. Странное ощущение теплоты, которое возникало у него, когда он думал о ней, придавало хоть какой-то смысл его, по сути, никчемному существованию. Обещание «присмотреть», данное в затхлой полутьме лагерного барака, Валентин посчитал для себя единственным святым обетом и соблюдал его преданно и неукоснительно. Услышав шум в прихожей, он замер от неожиданности. По звуку шагов определил, что Ада вернулась одна, и прижался к стене возле дверного проема. «Я не знаю, что мне делать! Это не три копейки. Как незаметно вытащить из сейфа пятьдесят штук?!» — ещё никогда он не видел Лялю в состоянии такого панического страха. «Я тебя предупреждал тогда, дурочка», — ответил он и добавил уже мягче: «Схожу по адресу, когда ее дома не будет. Найду тебе эту пленку долбаную. Не ссы». Хотел добавить, что даже если найдет, это не решит проблему, но промолчал, пожалел. Ада сама по себе была компроматом, ходячей бомбой замедленного действия. И обезвредить ее можно было только одним способом, про который ему ни говорить, ни думать не хотелось. Ада торопливо вошла в комнату, не заметив его, бросила сумку на пол у дивана и подошла к столу. Вытерев рукавом выступившие вдруг на лбу капли пота, Валентин переместился из угла, в котором стоял за ее спиной. Загородил собой дверь в коридор и осторожно кашлянул. Моментально обернувшись, Ада вскрикнула от испуга. — Тихо, — прохрипел Валентин. Горло его словно связали узлом. Художница смотрела на него своими лихорадочно блестящими ярко-зелеными глазами, и взгляд этот тоскливый, как у загнанного зверя, молил о пощаде. — Я вас помню, — дрожащим голосом произнесла Ада. — Вы — друг Лары. Он засунул руку в карман и, почувствовав сквозь тонкие хирургические перчатки обжигающий холод металла, сделал глубокий вдох и шагнул к ней. — Что вам нужно? — она отшатнулась от него и беспомощно посмотрела на балконную дверь. — Тихо, — повторил Валентин и свободной рукой вытащил из нагрудного кармана пленку. — Есть еще такая хуйня или это все? — Это все, — сдавленно прошептала Ада и вдруг, резким движением метнувшись к балконной двери, дернула за ручку. Валентин настиг ее одним прыжком и изо всей силы ударил в висок. Услышав хруст дробящейся кости, он отступил на шаг. С отвращением посмотрев на окровавленный кастет, вытер его о скатерть и засунул в карман. И только затем заставил себя взглянуть на тело. Ада лежала на боку, неловко подвернув голую бледную ногу. Рыжие волосы у виска потемнели. Из уха у нее текла тонкая струйка крови. Желудок его скрутило болезненным спазмом. Он сглотнул набежавшую в рот горькую желчь и, наклонившись, положил палец на худое запястье. Пульса не было. Пошатываясь как пьяный, он, прихватив с собой пакет с пленками, вышел из квартиры и торопливо спустился по лестнице. У подъезда играли в мяч пацаны. Опустив голову, Валентин проскользнул мимо них в соседний двор, а оттуда сквозь арку на параллельную улицу, где предусмотрительно припарковал свою машину.

***

Вечером они с Лялей встретились на Смоленской набережной. — Возникли осложнения, — произнес он и протянул ей пленку. — Какие? Подойдя к фонарю, она развернула катушку и вгляделась в негатив. — Извини, — Валентин положил руку ей на плечо. — Она слишком быстро вернулась, начала кричать… вспомнила меня. Он достал из кармана зажигалку, мягко забрал у нее из рук пленку, поджег и кинул на асфальт. — Нет, — тихо сказала Лариса, отступая на шаг. — Ты не мог. — Не бойся. Все чисто. Никто ничего не узнает, — куски обгоревшего целлулоида рассыпались под его подошвой. — Она так и так бы плохо кончила. Считай, отмучилась. — Что ты сделал? — спросила Лариса, оседая на тротуар. — Валя? Что ты сделал? Что ты натворил, Валя?! — голос ее сорвался на шепот, а лицо исказилось судорогой. Валентин молча смотрел на свинцовую реку, зашитую в гранит, и сам ощущал себя камнем. А потом сел рядом на корточки и крепко прижал к себе, заглушая ее вой своим телом: — Это не на тебе. Только на мне. И на ней. То ли слушая его, то ли просто обессилев, Лариса затихла. А он, радуясь этому, заговорил еще быстрее: — Ее никто не просил тебе угрожать. Она сама это выбрала. Ты ни в чем не виновата. Лялька. Посмотри на меня, — Валентин отстранился и вытер пальцем слезы на ее щеках. — Вот так лучше. — Мне так… — она, не договорив, закашлялась и никак не могла остановиться, а потом просипела. — Дышать. Мне трудно дышать. Не могу… Поднявшись на ноги, Лариса, кашляя, перегнулась через гранитное ограждение. Стоя возле, он гладил ее по спине: — Успокойся. Успокойся. Когда приступ кашля наконец прошел и она обессиленная прислонилась к его плечу, сделала глубокий вдох, и из груди ее вырвался свист. — Первый раз со мной такое — думала задохнусь сейчас. — Все позади, слышишь? — он взял ее за руку, сжал крепко холодную ладонь и повторил: — Все уже позади. Живи спокойно. Муж у тебя хоть и козел, но ничего для тебя не жалеет — живешь с ним, как сыр в масле катаешься. Дурь всякую выбрось из головы и с бабами больше не связывайся. — Да уж не сомневайся, мне хватило, — угрюмо ответила она и, не попрощавшись, пошла к своему «Мерсу», чуть пошатываясь. «Ну и правильно», — Валентин кивнул, с нежностью провожая ее взглядом. 2018 год, апрель — А чего это ты сидишь в темноте? Женя прикрыла глаза ладонью, защищаясь от слепящего яркого света. — Экономишь, что ли? У нас пока все еще не так хуево, — насмешливо сказала Лариса. — На коммуналку хватает. О-о-о, а что это ты, уже на водочку перешла? Женя равнодушно посмотрела на полупустую бутылку «Абсолюта», стоящую на столе перед ней. Алкоголь не пьянил и не согревал. Ее трясло от внутреннего озноба с того момента, как она приехала домой. Женя медленно сняла салфетку, под которой лежал шпатель с ручкой, обмотанной синей изолентой. «Как в дебильном тв-шоу», промелькнуло в голове. — Откуда у тебя это? Лариса молча смотрела на шпатель. То ли припоминала, то ли просто соображала, что ответить. Как половчее выкрутиться. — Не знаю, — наконец сказала она. — Это Мишин, — Женя взяла шпатель в руки и провела пальцем по изоленте. — Он так свои инструменты метил. Почему он оказался у тебя в ящике на кухне? — Не знаю… — Лариса взяла из шкафа рюмку и налила себе. — Может, забыл когда-то. Мне сейчас не до этого, честно. — Когда? — она смотрела на нее в упор, с ужасом ожидая, когда усталое безразличие в черных глазах сменится наконец тревогой и смятением. — Да что с тобой? — рюмка застыла в ее руке. — Кто замазал трещину у косяка в прихожей? Когда я уезжала в декабре, там ничего не было. — Какой косяк? — торопливо опрокинув рюмку, Лариса села в кресло напротив дивана. — Что это за допрос? — Я сегодня ездила в галерею «Синтаксис», разговаривала с Леонидом Фроловым. Помнишь такого? В темном омуте зрачков что-то всколыхнулось. Страх или просто реакция на знакомое имя? И следующее за этим нейтрально произнесенное «И что?» ничего не означало. Лариса не отшатнулась, не прикрыла лицо руками. Она просто застыла, выпрямив спину и вздернув подбородок. Готовясь принять удар. — Он сказал, что Аде в девяносто девятом проломили висок кастетом, — Женя выдержала короткую паузу и добавила: — Точно как Мише. Гнетущая тишина, повисшая между ними после ее слов, оглушила до боли в барабанных перепонках. — Только не смей мне врать! — прошипела она с ненавистью, видя, что Лариса открыла рот. — Не смей! Я знаю, что это ты. Я знаю, кто тебе помогал. Слышала ваш с ним разговор ночью. Про ебаное искупление! Ты… — она сжала кулаки. — Ты чудовище. — Ты ничего не знаешь… — сглотнув с видимым трудом, Лариса облизала губы. — Ада… Не ощущая вкуса водки, Женя пила ее, как воду. Сердце ее колотилось так, что казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. Из-за шума в голове она с трудом улавливала, что Лариса говорила. И все еще не могла до конца поверить в то, что все это правда. «Валя решил, что оставлять ее в живых слишком опасно… без меня решил, понимаешь? Сам. Но я с себя вины не снимаю». Женя машинально налила себе еще водки, выпила залпом: — Про Мишу тоже он решил? Лариса качнула головой: — Нет, это я его попросила. — За что? — терзаясь от бессильной ярости, она каким-то образом сумела задать этот вопрос обыденным, спокойным тоном. — Думаешь, не за что? — губы цвета фуксии скривились в горькой усмешке. — Плохо ты знала своего мужа.