В последний раз

2020, июнь. Тирасполь По Мишиной щеке мирно ползла куда-то по своим делам божья коровка. Ребенком Женя верила, что если посадить божью коровку на ладонь и загадать желание прежде, чем та улетит, расправив крылья, то оно непременно сбудется. Ведь не зря же «Божья». А потом прочла в какой-то книге, что по древнеславянской легенде бог Перун наказал за измену свою жену, превратив в божью коровку, но этого ему было недостаточно, он был так разъярен, что еще и семь раз шмальнул в нее молнией — поэтому на спине у нее пятнышки. «Какая блядская ирония», — подумала Женя, следя за тем, как насекомое медленно подползает к букве «М». — Вода где, Женя? — В сумке. Скорбно усталый голос Тамары, шуршание пакетов и тихое гуденье мошкары, кружащей над могилами в знойном мареве, усиливали привычную «ципралексовую» тошноту. — Возьми яичко, Даня. Петя, а клеенку мы что, забыли? — Да ничего, я сейчас… — свекр достал из кармана бумажную салфетку и протер свежеокрашенную, но уже успевшую запылиться столешницу. — Мама, почисть мне, — сын сунул Жене в руку еще тепловатое яйцо и, наклонившись, подобрал какую-то корягу. — Руки не пачкай, — вяло сказала она и стукнула яйцом по оградке. Всю жизнь терпеть не могла «родительские субботы». Никогда не понимала, какого хрена устраивать застолье на кладбище. И к родителям еду не носила. Но на могиле у Миши распоряжалась его мать, Женя была лишь «приглашенным в студию гостем». Божья коровка неторопливо приближалась к дате смерти. Женя не мигая следила за траекторией ее движения — если бы она верила в мистику, то несомненно прочитала бы в блужданиях опьяненной солнцем букашки некий зловещий намек. Женя кинула скорлупу в кулек для мусора, который Петр Савельевич привязал к наконечнику ограды и, присыпав яйцо солью, отдала Даньке. Он уселся на скамейку и принялся с аппетитом его уплетать. Тамара выложила на стол контейнер с нарезанными помидорами и огурцами, вареные яйца и черный хлеб в упаковке. Петр Савельевич перочинным ножиком поддел пробку «Столичной». Налил в пластиковые стаканы по чуть-чуть и перевел мутновато-слезящийся взгляд на фотографию сына. — Ну вот, Миш, мы тут, видишь, пришли с тобой выпить. Взяв стакан, Женя по привычке поднесла его к носу. «Да не нюхай, а пей, не духи это, Женечка», — насмешливый голос прозвучал где-то во внутреннем ухе, лишая ее равновесия. Неловко опустившись на скамейку рядом с сыном, Женя все-таки влила в себя содержимое стакана и с ненавистью посмотрела на прилипшую к цифре месяца букашку. «Что, блять, ты хочешь мне сказать? Да, я виновата во всем», — загустевший вздох вырвался из груди. Бесконечное количество раз она прокручивала в голове альтернативный сценарий, в котором она уходила от Миши до того как…, не мучила Ларису своей нерешительностью, не доводила ее до края, да и его тоже. — Даня, а помнишь, как вы с папой вместе пели про День Победы? — спросила Тамара. — Видео где-то было, да, Женя? У тебя сохранилось? Женя покачала головой, она стерла из памяти телефона все, что касалось Москвы, и выбросила симку. Бутылка на столе призывно поблескивала в лучах солнца, отбрасывая веселые блики на Мишино лицо. — Про танки? — жуя огурец, спросил Даня. — Я помню про танки. Чижей. По полю танки грохотали… — затянул он. — Не надо, сынок, мы же на кладбище, — зная текст наизусть, Женя попыталась остановить его. — Да ну пусть, Женя, он тихо. Пусть Миша послушает, — сказал Петр Савельевич и наполнил стаканчики. — Я все, Петя, — шепнула Тамара, поднимая ладонь. — На поле танки-и грохота-а-али-и Солдаты шли в последний бой А молодого команди-и-ира Несли с пробитой головой А молодо-о-ого команди-и-ира Несли с пробитой головой… Женя выпила водки и посмотрела на памятник — божья коровка куда-то исчезла, видимо, улетела в ад, Миша ухмылялся, очень уж в тему была песня. Она подмигнула ему: «Заценил сюр, я знаю». Чистый мальчишеский дискант звенел над могилами, привлекая внимание окружающих. На бетонной дорожке, проложенной между рядами, остановилась женщина с ведром и щеткой, а из кустов сирени высунулся мужик с сигаретой. — И полетят тут телегра-аммы Родных и близких известить Что сын Ваш больше не вернё-ё-ётся Тамара всхлипнула и полезла в сумочку за салфетками. А на лице свекра застыла вдохновенная, преисполненная благоговения улыбка, с которой он обычно слушал, как Даня играет на скрипке, а Миша на гитаре. Женя и сама не поняла, какого черта по ее щекам тоже покатились слезы. — … в военной форме-е-е, при пого-о-онах И ей он больше не жених. Последние строчки Даня пропел, в точности как Миша, с эдаким бесшабашным весельем. У ее сына был абсолютный слух. Мужик одобрительно крякнул: — Молодец, пацан! Талант! Не дожидаясь, когда свекр отдуплится, Женя сама налила себе и ему, избегая укоризненного взгляда Тамары. — Папа бы тобой гордился, — взяв заранее отложенный в сторону букет цветов, Женя толкнула калитку, — Идем, к бабушке Алле сходим. Они постояли немного у могил ее родителей и бабушки, все трое лежали в одной оградке под высыхающим орехом. Женя помнила дерево еще ростком, самовольно прорезавшимся из земли примерно через год после смерти отца. — Надо срубить, — сказала бабушка. — Замучаемся листья убирать, а подрастет — повалится. — Пусть растет, — сказала мама. — Будет у Саши тенек. Орех впустил их в свою блаженную прохладу, дохнул сыростью и прелым запахом прошлогодней листвы. — Бабушка Алла тебя очень любила, — Женя каждый раз повторяла эту фразу, когда они приходили сюда. Даня молча кивнул. Ей захотелось прижать его к себе и вдохнуть солнечный запах нагретой макушки, но она не стала. Помнила, как сама морщилась от запаха алкоголя, когда, подвыпив, отец ее обнимал. — Вон, дед идет, — сказала она, заметив в просвете кустов Петра Савельевича, бредущего по центральной аллее. — Беги. Поедешь к ним, хорошо? Я еще с Инной встречусь, а потом тебя заберу. Оставшись одна, Женя поправила цветы в банке и села на кособокую скамейку. Лечь бы прямо на мраморную плиту, уснуть и не просыпаться никогда. — Я так устала, — пожаловалась она немому надгробию и прикрыла глаза. Где-то в неподвижных высоких кронах старых кленов дятел бойко отбивал морзянку. «Спасите наши души», — вспомнилось ей. Ей уже ничего не спасти, не отмыть, не залатать. И не успокоиться. Телефон в кармане пискнул входящим: «Закончила?» «Сейчас иду», — написала она и, отлепив от брючины приставшую колючку, поднялась. Инка с Ромой ждали ее на могиле Инкиных бабушки и дедушки за столом, накрытым как на свадьбу. — Родители только ушли, привет тебе передавали, — лицо у Инки раскраснелось, и над верхней губой выступили мелкие бисеринки пота. — Коньяк или водку? — Водку, — Женя села рядом с ней. — Дети где? — Дома остались. Не захотели идти. Ну да, чего им шататься по кладбищу при живых родителях. Протянув руку за пластиковым стаканчиком, Женя решила, что на сегодня это будет последний. — Ну чего, тебе кредит дали? — Инка облизнула верхнюю губу и вытерла лоб салфеткой. — Фух, вот, блин, парит. Дождь обещали. — Пока решила не брать, выкручиваюсь на доставках, слава богу. Кафе Женя открыла почти сразу, как приехала. Через Славика Трынту нашла инвестора — кишиневскую тетку, которая зарабатывала деньги неясным путем в Турции (у Жени было подозрение, что у нее там был бордель), заложила дом и потратила все оставшиеся накопления. Бизнес пошел в гору. Это было единственным, кроме сына, что держало ее на плаву. А еще антидепрессанты, которые психотерапевт из платного медцентра прописал ей, как только она сообщила ему, что потеряла мужа. И алкоголь, который Женя прописала себе сама. — Правильно, продезинфицируйся. Водка — лучше защита, чем Пфайзер, — улыбнулся Рома и, усевшись на любимого конька, начал пересказывать последние новости из мира конспирологии: чипы, злодейский план Билла Гейтса, масонский заговор, миллиарды, которые заработали фармацевтические корпорации. Женя его слушала вполуха, наблюдая за проходящими людьми, кивала знакомым. А еще она думала об Инкиной бабушке. Ее могила находилась недалеко от входа, на «первой линии». Здесь было принято хоронить «сильных мира сего» — в советское время — бывших секретарей ЦК, директоров заводов, а потом криминальных авторитетов. Инкина бабушка всю жизнь проработала в горадминистрации секретаршей и сумела забронировать блатные места (для себя и мужа) прямо рядом со своим непосредственным начальником, легендарным председателем горисполкома Остапчуком. Еще в школе Инка, подслушав разговор родителей, по большому секрету рассказала Жене, что у бабушки с Остапчуком был многолетний роман. Глядя на круглое, слегка одутловатое лицо и набрякшие, будто полуприкрытые веки на портрете «Любимой жены и матери», Женя спросила: — Слушай, а дедушка знал, что твоя бабушка с ним…? — она качнула головой в сторону могилы председателя. — Без понятия, — Инка намазала на хлеб икру из «синих». — Держи. Помню, он ей все время: Зиночка, Зиночка… ботинки даже зашнуровывал. Я мелкая была, но именно этот момент четко запомнила. — И не мечтай, — Рома хохотнул. — Ой, не волнуйся, — Инка выразительно закатила глаза. — От тебя я ничего подобного не жду. — Да, а кто тебя пять километров по лесу нес, когда ты ногу подвернула? Это покруче, чем зашнуровать ботинки, — в его обычно слегка сонных глазах отразилось искреннее возмущение. — Медаль себе повесь, — огрызнулась Инка и тут же изобразила губами поцелуй. — Ты самый лучший, зай. Женя вспомнила, как, сидя на корточках, медленно расстегивала молнию на женском сапоге. Как исступленно целовала обнажившуюся ногу через тонкий капрон телесного цвета — от щиколотки до колена и выше, выше. И ласковый горячий шепот над своей склоненной головой, и собственное вожделение. Она с трудом проглотила кусок бутерброда. Тошнота наконец отступила, но осталось желание наебениться и уснуть беспробудным сном. Впрочем, оно ее не покидало вот уже два года. Женя посмотрела на даты на памятниках — Инкин дед пережил бабушку всего на пару месяцев. Она подняла стакан: — Ну, давайте за покойных, пусть там им будет лучше, чем здесь. Кашлянув, чтобы избавиться от подкатившего к горлу кома, Женя выпила все до последней капли. — Привет, молодежь, — возле ограды остановился высокий седовласый мужчина. — Привет, привет, — радостно проговорила Инка. — Как дела, Алексей Григорьевич, подходите, угощайтесь. — Спасибо, — он заулыбался и развел руками. — Не могу, спешу, — и на мгновение задержал на Жене цепкий взгляд. — На дачу приедете в субботу, в гости заходите, замутим шашлычки. — Есть повод? — спросил Рома. — Чтобы жизнью наслаждаться, повод не нужен, — Алексей Григорьевич громко рассмеялся и тут же переключил внимание на зазвонивший в его руке телефон. «Да, иду, иду…» — помахав им на прощание, он удалился, держа трубку у уха. — Кто это? — спросила Женя. — Козаков — наш новый сосед. Хозяин пивзавода бендерского. Дом Ничепоруков купил, тот, что наискосок от нашего. — А-а-а, — у Жени сразу вспыхнул интерес. — Слушай, я же пиво наше тираспольское беру порошковое. В Бендерах живое, но дороже. Если он мне цену снизит, буду у него закупать. Спросить можешь? — Ну вот сама приезжай и спроси в субботу, пойдешь с нами к нему в гости. — Да ну нет, неудобно. — Да все удобно, — сказал Рома. — Он простой мужик. И кстати, разведенный, Жень. — Прекрати, — Женя легонько пнула его ногой по голени и, поднявшись со скамейки, наклонилась и поцеловала Инку в щеку. — Все, ребята, спасибо, побежала я. — Ждем тебя в субботу, — крикнула ей Инка на прощание. У ворот Женя оглянулась на уходящие в бесконечную вечность неровные ряды могил. Очертания черных, серых, белых мраморных стелл слегка дрожали в горячем воздухе. Что-то ползло по ее коже, неприятно щекоча шею. Женя провела по ней рукой и, посмотрев на упавшую на землю божью коровку, раздавила ее без всякого сожаления.

***

— Тяжело, потому что продукты подорожали, аренда. Но я нашла прекрасного кондитера, так что за счет продажи выпечки держимся. Алексей Григорьевич подлил ей в бокал еще вина и спросил: — Конкурентов, наверное, хватает? Знаю, к нам из кишиневской «Франзелуцы» торты привозят, да и «Смак», кажется, в Тирасполе свой фирменный магазин открыл. — У нас концепция другая. Готовим по индивидуальным заказам. Не только, конечно, но все равно стремимся, чтобы все было оригинально. «Наполеоны» и «Киевские» — это, конечно, классика, но довольно приевшаяся, — Женя улыбнулась, расслабленно откинулась на спинку кресла и отпила небольшой глоток. Поддавшись на уговоры, она все же приехала в субботу к Инке на дачу в Меренештский лес и ничуть не пожалела. Козаков принял гостей с распростертыми объятиями, с Женей сразу начал общаться как со своей, без тупого мужского флирта, но с оттенком некоей почти отеческой заботливости. Несомненно, Инка предупреждая, что они с Ромой придут с подругой, не преминула рассказать о «страшной трагедии». Во время беседы Женя нет-нет, да и замечала в его глазах нечто вроде сочувствия. Впрочем, ее это не смущало, она уже давно привыкла к незаслуженным соболезнованиям и воспринимала их отстраненно, как будто они предназначалось не ей, а какой-то другой женщине. — Вы молодец, Женя, — в тоне Козакова не было ни капли снисходительности, хотя он имел на нее право. Что такое ее жалкое ИП по сравнению с огромным заводом? — Нельзя сдаваться. У нас сейчас тоже дела идут неважно, но мы барахтаемся, сбиваем масло, как та лягушка, — Алексей улыбнулся и заговорил о своем бизнесе. Слушая его, Женя украдкой посмотрела на экран телефона и обнаружила, что уже полдвенадцатого ночи. Инка с Ромой ушли еще час назад — их младший раскапризничался и потребовал, чтобы его укладывала мама, а не бабушка. Женя хотела уйти с ними, но Козаков сказал: «Мы же с вами не договорили по поводу поставок и вино еще не допили», — и она согласилась. — Дверь не запираю, приходи, когда хочешь, — сказала Инка, а потом шепнула на ухо. — А лучше оставайся здесь. Классный же мужик. — Я скоро буду, — отрезала Женя. Намеки подруги на то, что ее вдовий целибат слишком уж затянулся, становились все толще. Женя же в ответ на них привычно раздражалась — она даже думать не хотела ни о каких отношениях. Да и не нравился ей никто, хотя Алексей оказался и вправду классным. — Нам еще грех жаловаться, — он сделал небольшой глоток. — Пить и есть все хотят, даже во время чумы. А вот у моего знакомого турбизнес, и это реальное попадалово. Продает сейчас свои отели за копейки, чтобы рассчитаться с долгами. А у него, на секундочку, их десять. — Это где? — спросила Женя. — Да в Москве. Была у него в Дубоссарах птицефабрика. Надоела она ему. Продал в девятнадцатом и все в эти отели вбухал. Теперь локти себе кусает. — Многие сейчас сдают номера, как квартиры в аренду. Женя знала это потому, что заглядывала на страницу «Рэйвен» в инсте. Судя по всему, с кризисом они справлялись нормально, весьма бодро рекламировали удаленную работу на природе по совсем не дешевым ценам. Полезла она туда просто проверить… все ли в порядке. Все-таки ковид и астма плохо сочетались. Женя допила бокал. Алексей тут же подлил еще вина и, врубив плазму, направил на нее телефон: «Чего это мы без музыки сидим». На большом экране появился какой-то мужчина в черной кожаной куртке. Внизу всплыла подпись Lou Reed — Perfect Day. — Потанцуем? — Алексей галантно протянул ей руку. — Почему бы и нет, — улыбнувшись, Женя вложила свою кисть в широкую и сильную ладонь, и поднялась с кресла, почему-то думая о том, что седые волосы Алексея, очевидно, когда-то были жгуче-черными. Мужские руки осторожно, но уверенно обняли ее за талию, и Женя прислонилась щекой к твердому, точно сделанному из стали плечу, наслаждаясь в это мгновение почти забытым ощущением уверенности и спокойствия. Они медленно покачивались в середине комнаты под негромкую музыку. Женя могла бы так танцевать со своим отцом. Если бы он не сбухался и не умер. — В следующую субботу еду на озеро, километров двадцать отсюда. Не хотите присоединиться? С сыном. Он у вас рыбалку любит? — спросил Алексей. Объятия его стали чуть крепче, и уже не походили на отцовские. — Нет. Муж не увлекался. Лу Рид допел, и Том Джонс затянул «Далайлу''. Такое же ретро, как Пинк Флойд и Дип Пёрпл. Но все же не такое. Жене вдруг стало душно. Дождь, который обещали еще с начала недели, так и не пошел. — Ну что, согласны? — он наклонился совсем близко к ней, так близко, что она различила запах Terre D'Hermes, тонкий и элегантный, с приятной горчинкой. Но недостаточно горький. — Извините, у меня другие планы на следующую субботу, — она остановилась и мягко высвободилась из его объятий. — Не страшно. В другой раз? — на губах его заиграла обаятельная улыбка. — Скорее всего, не получится. Заниматься самообманом она не собиралась, и морочить ему голову тоже. — Мне пора идти, — торопливо добавила Женя. — Простите. Спасибо за прекрасный вечер. — Ничего страшного, я понимаю. Он проводил ее до калитки Инкиной дачи и ушел. Опустившись на скамейку под окном, Женя уставилась на утыканное сияющими точками небо, ненавидя себя за нахлынувшее чувство щемящей тоски. ЭПИЛОГ 2021 год, май. Тирасполь. Она расплатилась с таксистом и, выйдя из машины, остановилась перед вывеской Love-Cafe. Красное сердце в правом верхнем углу пронзала золотистая стрела. Открывшаяся дверь отозвалась мелодичным звоном колокольчика. Войдя, Лариса вдруг почувствовала головокружение. Винтажные светильники, изогнутые причудливо спинки стульев, несколько круглых столов и бирюзово-серый диван — все поплыло перед глазами. «Увидеть Тирасполь и умереть», — с иронией подумала она и уселась за столик на двоих в углу. Официант, пробегающий мимо, покосился на нее и нырнул в соседний зал. За соседним столом ужинала семья: муж, жена и маленькая девочка с косичками, уложенными в забавные крендельки. Закончив принимать заказ на доставку, Женя повернулась к пробегающему мимо Руслану. — Что там в малом зале? — Два стола, — бросил он на ходу и понесся на кухню. Женя удовлетворенно подумала, что для буднего дня неплохо. Слава богу, что локдауны закончились, а то она уже боялась, что придется закрываться. Еще один кредит она бы не потянула. Официант положил перед Ларисой меню. — Хозяйка на месте? — спросила она. — Да, — он оглянулся на соседний зал. — Позвать? — Не надо, — она открыла меню, чувствуя, как у нее дрожат пальцы. Зря она приехала. Но еще не поздно. Еще можно встать и уйти. — Там в малом какая-то женщина про вас спрашивала. Похожа на инспектора налоговой, — Руслан испуганно округлил глаза. — Интересно, — соскочив с высокого стула у барной стойки, Женя прошла в малый зал, улыбнулась маленькой девочке и обернулась на соседний столик. Сердце замерло и будто провалилось куда-то в глухую темную бездну, как только она увидела алое пятно блузки и жгуче-черные волосы, струящиеся по плечам. Женя и не сомневалась почему-то, что когда-нибудь все так и будет. Хотя во снах их встречи никогда не происходили в кафе — всегда в доме в Малаховке. Во снах она с неумолимым постоянством возвращалась туда, будто забывала о том, что было. Память коварно обманывала ее по ночам, заставляя просыпаться с ощущением счастья. И снова и снова терзаться от разочарования, погружаясь в мутное состояние безнадеги. Увидев ее, Лариса отложила меню. Женя, отодвинув стул, села напротив и сказала подошедшему официанту: — Двести грамм «Белуги». Непривычно было видеть Женю брюнеткой. Сливовый цвет помады на губах не шел к ее белоснежной коже. И темные круги под глазами тоже ей не шли. Лариса смотрела на нее, жадно и мучительно впитывая этот новый образ, все эти мелкие незнакомые детали, которые все равно казались ей родными. «Постарела», — подумала Женя и чуть не сказала это вслух. Ее накрыло теплой волной жалости и беспредельной грусти. — Здравствуй, Женя. Она скучала по этому голосу и по этому пристальному, слегка насмешливому взгляду, под которым у нее всегда будто вырастали крылья. — Здравствуй. После Жениного отъезда она уничтожила все картины. Сняла их со стен, разрезала и бросила лоскуты в огонь. И даже ненадолго почувствовала облегчение. Женины вещи она отнесла в фонд милосердия. И, заметив, как сотрудница в голубой униформе с логотипом «Твори Добро» достает из пакета черное коктейльное платье, чуть не заорала: «Не трогайте!». Но вовремя остановила себя. Вышла, сунула под язык валидол, села в машину и уехала, чтобы не передумать, не забрать все назад. Официант принес графин с водкой и стопки. «Я сама», — сказала Женя и налила в каждую до краев. — Не чокаясь, — задержав дыхание, она выпила водку залпом и выдохнула. Лариса пила медленно, будто через силу. Женя смотрела на кожу на руках, как веснушками усеянную пигментными пятнами, на тонкую сеть морщин на шее, и чувствовала, как щиплет глаза от непрошенных едких слез. — Ненавидишь меня? — спросила Лариса, поставив пустую стопку. Женя помотала головой и сморгнула, пусть текут — похуй. У нее не было сил притворяться. Она знала, что рано или поздно полетит к солнцу. Лариса вспомнила свой недавний сон, в котором они где-то в горах стояли на разных краях страшной пропасти и она умоляла Женю дать ей руку. «Не бойся, — кричала она ей, заглушая шум ветра, — сделай только один шаг, я удержу тебя». — Сможешь ли ты меня когда-нибудь простить? — она задержала дыхание. — Нет… В груди все сжалось от боли, и потолок качнулся перед глазами. Воздух уплотнился, превращаясь вдруг в вязкий кисель. — …но и разлюбить не смогу тоже. Теплая рука накрыла ее ладонь. Где-то вдалеке мелодично звякнул колокольчик.