Моя самая большая слабость

      Я очнулась задыхаясь. Вокруг был полумрак, и я не понимала, где нахожусь. Воняло лекарствами. Опять. От этого запаха мне нужно было как можно скорее сбежать, и я машинально хотела подняться, но не смогла. Не хватило сил на такое элементарное действие. Перед глазами расплывался телевизор, на котором шёл выпуск новостей. Чья-то рука лежала совсем близко ко мне. Знакомое кольцо на пальце. Мама.       Унявши дыхание, я смогла разглядеть её. Смогла разглядеть всё вокруг. Больничная палата. Вновь. За окном ночь. Мама спит на кресле рядом со мной, положив руку на кровать. Агата в углу комнаты, свернувшись, лежит на диване. Капельница с какими-то растворами тянется к руке.       Боли я не чувствовала. Наоборот, бурлящее тепло разливалось по венам. Наверное, обезболивающее. Но в районе ключицы что-то немного ныло. Опустив взгляд, я увидела лишь бинты, которыми меня частично перемотали. Голова немного гудела. В носу и во рту стоял запах гари.       Хотелось пить. Невыносимо.       Я потянулась к тумбе, на которой стоял стакан, и задела провода от какого-то прибора. Он громко запищал, будя всех вокруг.       – Лилит! – мама в мгновение проснулась. – Лилит, доченька!       Слёзы потекли из её глаз, и она прижалась ко мне, обнимая и вздрагивая.       – Господи, зай… – Агата подскочила, оказываясь рядом, – я… я… – она сглотнула, утерев слёзы и прильнув ко мне.       Молчание повисло на секунду, пока родные пытались успокоиться. Я смотрела на них с одной лишь мыслью в голове: как мне жаль. Безумно жаль, что заставила их волноваться. Переживать и навзрыд рыдать. Доставлять им такую печаль... меньшее, чего бы мне хотелось.       – Где… Дима? – первый вопрос, крутившийся в моём сознании довольно давно. – Где Люция?       – Дима в другой палате, он пока… он спит, – поспешила ответить Агата, – Люция дома. Представляешь, мы нашли её в сугробе. Она так пищала… бедная, но сейчас всё хорошо. Ты не переживай только.       Я выдохнула, обмякая в кровати. Но до конца… будто бы не могла поверить в правдивость этих слов. Теперь мне постоянно казалось, что все вокруг обманывают. Что истины и вовсе… не существует.       – Дорогая, как ты? – мама положила ладонь на лицо. – Как ты себя чувствуешь?       Я не знала, что сказать. Внутри меня что-то словно сломалось. Обрушилось, как падают здания при сильном землетрясении. Так и я… разрушилась от потрясения. Разломалась на части, понимая, что не смогу собраться заново. Это было страшно. Осознавать свою непригодность. Осознавать, что внутри… навсегда поселилась пустота. Да. Я чувствовала пустоту. Только лишь её.       И ещё… я не знала: кто я?       Я помнила всё. С первой секунды, как смогла открыть глаза. И эта больничная палата, и мама с Агатой… они будто бы были на втором плане с момента моего пробуждения. Ведь на главном – была та ночь. На главном… был он. Его руки вокруг моей шеи. Его голос и леденящие холодным безразличием глаза. Его удары. Мой нечеловеческий крик. Запах крови и отчаяния. Свечи и пионы. Нож... перед глазами мелькало острое лезвие, прижатое к коже.       Я помнила каждый момент того ужаса. И боюсь, никогда не смогу забыть. Я бы хотела потерять свою память навсегда. Забыть эти три месяца, как страшный сон, но я… не могла. Кадры из моего личного фильма ужасов мелькали перед глазами с огромной скоростью, и я не могла их остановить. Была не в силах.       – Лили… – тихонько вернула меня из размышлений Агата, – ты… что произошло?       – На нас напали, – хрипло прошептала я.       Решение соврать пришло ко мне сиюминутно. Будто бы других вариантов даже не было. Я сказала это так быстро и решительно, будто готовилась к такому вопросу заранее. Но я вообще-то думала… что умерла. Поэтому ответ был рефлекторным. Мысли в моей голове стали появляться уже после слов.       Я не могла… не могла сказать правду. Она бы уничтожила и его, и меня. Окончательно. Ведь фактически… на нас действительно напали, только вот полиция вряд ли поверит в подселение Сатаны в тело парня. Его отправят в тюрьму или, что ещё хуже, в психушку.       – Кто? – чуть громче спросила мама.       Я увидела огонь в её глазах. Решительность отомстить и даже убить. Она была способна на такое, я знала. За своих родных она уничтожила бы любого. Только вот она не знала, что нападавший был где-то совсем близко сейчас. Возможно, в соседней палате.       – Мужчина… – на ходу сочиняла я, – я… я его не знаю.       – Почему, Лилит? – в глазах Агаты горел не меньший огонь. – Что эта тварь хотела от вас?!       По моим щекам неожиданно покатились слёзы. Я не хотела думать об этом. Не хотела и не могла без конца вспоминать ту ночь. И не хотела лгать. Так много «не» было собрано во мне сейчас. И все эти отрицания внутри меня поглощали. Убивали.       – Прости, милая… – затревожилась мама, – отдыхай. Расскажешь всё, как будешь чувствовать себя лучше, хорошо?       Я замотала головой в разные стороны. Я не буду чувствовать себя лучше. Никогда. И никогда не смогу им рассказать то, что пережила. Поэтому… я буду лишь молчать. Отныне.       – Я ничего не помню… – мой голос надорвался, – больше… ничего не помню.       Мама и Агата переглянулись и смолкли. В их взгляде я могла уловить многое. Тревожность, страх, грусть и все оттенки беспокойства. Они не хотели давить на меня, я знала. Ведь я… могу не выдержать и взорваться. Лопнуть, как воздушный шар, стоит поднести к нему иголку. Ведь внутри него была такая же пустота, как и у меня. И с такой пустотой… нужно быть предельно аккуратным. Держать так, чтобы ты не взмыл в небо и не улетел куда-то далеко. Не передавить, чтобы не произошёл хлопок. В общем… нужно просто поддерживать эти условия хранения – не больше.       – Я воздушный шарик, мам, – сказала я, глядя в потолок, – я воздушный шарик…       Они вновь переглянулись, уже дольше задерживая обеспокоенные взгляды друг на друге.       – Всё будет хорошо, дорогая… не волнуйся, – убаюкивала меня мама.       Но я-то знала, что это – очередная ложь.

***

      Из больницы меня увезли на следующий день по собственному желанию. Вернее… по собственной истерике, которую я устроила утром. Находиться в палате было сродни пытки для меня. Я не могла даже вздохнуть там, словно воздух был искусственным. Ненастоящим.       На моём теле, кроме многочисленных ссадин, порезов и кровоподтёков на шее, не было ничего критичного. Если не брать во внимание шрам на ключице. Он болел больше всего, и я ни разу не взглянула на него. Даже на перевязке. Не могла.       Полиция приехала рано утром, как только я проснулась. Почему-то мне показалось, что они дежурили у двери все сутки, пока я находилась без сознания. Выжидали и потирали ладошки. Хотели поскорее выпытать из меня всё.       Из нашего разговора я поняла лишь то, что Дима до сих пор не очнулся. Врачи не называли его состояние комой, просто… глубокий сон из-за пережитого стресса и травм. Состояние стабильно тяжёлое.       Стресс был поистине глубокий. Травмирующий.       Полиции я сказала то же, что и родным. На нас напал мужчина – больше ничего не помню. Больше не скажу. Тоже от пережитого стресса. Ни... как выглядит. Ни... что хотел. Ничего, что помогло бы им продвинуться в расследовании такого жестокого преступления. Ведь найти виновного они не смогут. Никогда. Только... если умрут и отправятся прямиком в Ад. Там они смогут узнать правду.       Это будет очередное нераскрытое дело, которое лучше и не раскрывать. Лучше даже не вспоминать.       Так я им и сказала… что не хочу больше вспоминать. И не хочу говорить. Мужчины полицейские тоже как-то подозрительно переглянулись и задали мне свой последний вопрос:       – Лилит, вы точно… – прищурился он, – точно совсем ничего больше не помните?       – Точно, – слишком быстро ответила я, сжимая кулаки.       Потом Агата подняла шум, мол мне нужна тишина и спокойствие, и они, сдавшись под напором подруги, вышли из палаты. А я думала лишь об одном: теперь мне всю жизнь придётся лгать. Глядя в глаза мамы, Агаты и сотне других людей, которые непременно захотят узнать побольше о той ночи. Лгать ради него. И всю жизнь мне придётся помнить… помнить эту ночь. Умирая внутри.       Мы шли по коридору больницы, когда Агата остановилась, указывая рукой на дверь:       – Дима там, – еле слышно произнесла она, – зайдёшь?       Я лишь молча покачала головой, сдерживая приступ тошноты. Подруга не скрывала удивления, но ничего не сказала. Не решилась.       Видеть его мне не хотелось. Пожалуй, никогда больше. И вспоминать о нём тоже. Даже знать о его состоянии я не хотела. Лучше будет, если я вовсе забуду про его существование. Ведь, если ты будешь часто и настойчиво прокручивать одну мысль в своей голове, то ты обязательно в неё поверишь. Сделаешь это своей реальностью. Я предпочитала думать, что он уехал куда-то очень далеко. Или вовсе… умер.       Такова теперь была моя реальность без него.

***

      Дома я чувствовала себя менее паршиво, чем в больнице. Тут мне всё было очень хорошо знакомо. Всё было на своих местах, словно время остановилось, а я просто выходила в магазин за продуктами на десять минут. И вот… я снова тут. Окружённая родными стенами.       Только вот по дороге в этот магазин я растеряла всю себя. По маленьким кусочкам. Мой пакет с продуктами порвался, и вернулась я домой с огромной дырой внутри. С порванным пакетом. Другим человеком. И всё тут… меня больше не радовало, как прежде. Ничего, казалось, не имело больше значения.       Люция, словно чувствуя моё внутреннее опустошение, была очень тихой. Практически не мяукала и очень редко ела. Мама возила её в ветеринарную клинику, но нас убедили, что всё в порядке. Возможно, это были последствия пережитого стресса, но она должна была прийти в норму.       Слово «стресс» я слышала слишком часто за последние дни. Оно вводило меня в ещё большее уныние. Даже злило. Оно словно было настолько дурацким и неподходящим к ситуации, что хотелось закричать на весь мир: «Это, блять, не стресс! Это тотальное уничтожение и душевная погибель».       Ведь я не перенервничала, нет. Я, наоборот, будто бы чувствовала себя слишком спокойной. Я не плакала и не кричала во снах. Они мне перестали сниться. Засыпая, я проваливалась в серую пустоту. Просыпаясь, пустота окружала меня. И ни Агата, постоянно пытающаяся меня подбодрить, ни мама, окутывающая меня лаской и заботой, ни Люция, мирно посапывающая под боком… никто не мог вытащить меня из этого состояния забвения.       Я слилась с этой серостью.       Дни очень вязко и тягуче тянулись, будто бы назло замедляя время. Прошла всего лишь неделя после того, как я вышла из больницы, а мне казалось – год. Днём я спускалась в библиотеку и утыкалась в какую-то книгу. Мама разжигала камин, а я делала вид, что читаю. Но я не читала, нет. Я просто смотрела в одну точку часами. Вернее… в одно слово в книге, на котором мой мозг почему-то зацикливался.       И так я тонула. Часами и днями утопала в этих разных и абсолютно не имеющих смысла словах. «Лестница», «ручей», «грусть», «ожерелье». Каждый день новое слово, на котором мой мир смыкался.       Есть мне не хотелось, разговаривать – тоже. Довольно часто я притворялась, что слушаю разговоры родных, иногда кивая или вставляя «м-м-м», но я абсолютно точно не слышала их. Всё проходило белым шумом мимо меня. Всё казалось неинтересным.       До Нового года оставалась неделя – это я услышала в выпуске новостей. 2024 год обозвали почему-то годом кармы, что впервые вызвало лёгкую… совершенно незаметную усмешку на моём лице.       Карма настигла меня чуть раньше – тут нумерологи прогадали.       Агата уходила иногда на встречи с Олегом. Она начала вновь практиковать и, кажется, очень сблизилась с медиумом. И я была рада этому. Рада тому, что её жизнь продолжалась. Она часто не хотела уходить из дома, боясь оставить меня на минуту, но я настойчиво выгоняла её. Туда, где цветёт жизнь. Туда, где она хотя бы есть.       Во мне жизни уже не было.       Мама старалась вести себя буднично, но я видела, как она смотрит на меня. Чувствовала её полный горя взгляд. Боль за свою дочь. Боль за свою кровь. Непонимание того, что происходит и невозможность в этом разобраться. Все вопросы, которые она осмеливалась мне задать, я игнорировала. Я старалась… правда старалась натягивать улыбку на лицо, когда мы были вместе, но мои губы… они не слушались. А при любой такой попытке улыбнуться в груди начинало сильно давить. Так, что дышать становилось трудно.       Да, с дыханием у меня случились проблемы. Оно, пожалуй, единственное в моём организме дало сбой. Иногда я чувствовала, что вот-вот задохнусь. Иногда дышала так часто и порывисто, словно воздух пропал из комнаты. И мне требовалось очень много времени, чтобы привести его в норму. Порой, на это уходили часы.       Но и к такому изъяну в себе я привыкла. Смирилась.       Экстрасенсы, узнав о случившемся, захотели навестить меня. Но я отказала. Я не хотела видеть никого, кто мог хотя бы на мгновение вернуть меня в те дни, которые были связаны с ним. С Димой. О нём я старалась не думать. Как могла.       Но мысли очень сложно контролировать, как бы я не уверяла себя в обратном. Дима жил в моей голове. И все моменты, которые мы с ним разделили, крутились на повторе изо дня в день перед глазами. Я засыпала и просыпалась с его лицом перед собой. Я пыталась поесть, но видела лишь его, и меня тошнило. Уткнувшись в то самое единственное слово в книге, я тоже… видела лишь его.       Это были странные и ужасающие воспоминания. Его улыбка сменялась яростным криком. Поцелуи заменяли руки, цепко обхватившие мою шею. А каждое его нежное прикосновение… сменялось на нож у горла.       Ножи, кстати, в нашем доме исчезли. Вернее… их спрятали подальше, чтобы я не наткнулась случайно. Такое решение было принято, когда в наш первый ужин дома мама резала хлеб, а меня парализовало от вида лезвия. Я стояла молча не в силах пошевелиться несколько минут. Тогда моё дыхание впервые сбилось, и я словно потеряла связь с реальностью. Всё, что я видела, – лезвие и исходящую от него опасность. И я замерла. Тихо содрогаясь. Рыдая внутри.       – Лилит, доченька, – аккуратно сказала мама за ужином тогда, – может, ты хочешь поговорить? С нами или… может, с психологом?       – Нет, – отрезала я слишком грубо, – не хочу.       Мама лишь молча кивнула и опустила голову. Агата в тот вечер не произнесла ни слова, тихой тенью слоняясь за мной по дому. И мне было ужасно жаль, что я стала такой. Другой. Сломанной и больной. Мне было жаль, что я больше не могла им улыбнуться. Не могла поддержать разговор. Не могла выйти из дома прогуляться.       Мне было невыносимо больно причинять им такую боль. Я ведь знала, что они страдают, может, не меньше, чем я. И ничего не могут с этим поделать. Мама с Агатой не стали моим спасательным кругом, как бы я их не любила. Они, конечно, были единственными во всём мире, кто у меня остался. Они и Люция. Но я… я словно умерла для них. Я чувствовала это.       И каждый день был, как похороны для них. Хоронили меня.       Ночами я долго не могла уснуть. И сказать, что я забыла ту ночь… я не могла. Я помнила её поминутно. Вспоминала каждый день. Не специально, нет. Просто моменты вспышками въедались в моё сознание, повергая в немой шок. И я переживала потрясение. Раз за разом. День за днём. Утром и ночью.       Иногда я долго смотрела в окно. На улице шёл снег, и он не прекращался уже неделю. Только белые хлопья периодически казались мне красными. Будто вместо снежинок с неба… шла кровь, окрашивая всё вокруг алыми пятнами. Когда такое происходило… я брала в руки книгу и утыкалась в одно слово на странице. Но и это слово… оно размывалось перед глазами, превращаясь в образ Димы.       В общем… всё вокруг, хотела я этого я или нет, напоминало мне лишь об одном: о самой страшной ночи в моей жизни. И я сходила с ума.       Я понимала это, что, наверное, хорошо. Гораздо хуже, если ты не осознаёшь своего безумия. Своей ненормальности. Я её осознавала сполна, ведь помнила свою прежнюю жизнь очень хорошо. Помнила, какой я была и... какой мне уже никогда не стать.       И с этим я тоже смирилась.       Сегодня мой день ничем не отличался от прежних. Я позавтракала, ковыряя вилкой яичницу и превращая её в нечто отвратительное на тарелке. Выпила обезболивающие таблетки и уткнулась в книгу. На этот раз я выбрала слово «облако». И долго-долго смотрела в одну точку.       Ещё я вспоминала Диму и тут же прогоняла все мысли о нём. Ведь моё сердце, которое еле слышно билось в последнее время, очень болело от одной лишь мысли о парне. И я боялась, что оно может не выдержать очередной поток воспоминаний.       Нет, умереть я не боялась. Я даже думала, что это было бы здорово и очень удобно для меня. Логично. Останавливали меня лишь родные. Они были единственным сдерживающим фактором для меня. И ради них мне приходилось жить. Вернее… существовать. Как комнатное растение.       После обеда я зашла в комнату, ощущая сильную слабость. Так почему-то происходило в последнее время, хоть я и ничего не делала. Но усталость стала моим новым верным спутником. Она преследовала меня изо дня в день и появлялась ближе к вечеру.       Проходя мимо ванной, я нечаянно посмотрела на себя в зеркало. И я… не узнавала там себя. Я старалась избегать зеркал. Почему-то мне не хотелось смотреть в свои же глаза. Не хотелось видеть тело, на котором ещё не зажили порезы и раны. Так я пыталась уберечь себя от очередного потрясения.       Но вот я стояла в проходе, уставившись в своё отражение, и не могла пошевелиться. Бледная, похудевшая и с чёрными кругами под глазами. Скулы впали так сильно, что я напоминала скелет. Безжизненный. Голову я не мыла, наверное, все те дни, как выехала из дома экстрасенсов. Волосы смотались в один клубок и не блестели, как раньше. Пижама висела на мне, как на больной, скрывая практически всё тело. Маникюр ободрался. Глаза… глаза были потухшими.       В общем… выглядела я паршиво.       Подойдя ближе, я прикоснулась к ключице, которую закрывал большой марлевый пластырь. Это место обрабатывала мне мама перед сном, а я всегда закрывала глаза, пытаясь абстрагироваться. Не хотела смотреть.       Но сейчас… сейчас рука сама потянулась к нему, медленно отклеивая пластырь. Кожа колко пощипывала, а я скривилась от боли. Но вот боль стала чем-то абстрактным для меня. Её я уже не боялась.

«Одним рывком», – пронеслось в голове.

      Резко содрав остатки марли, я чуть взвизгнула, а в глазах на мгновение потемнело. У мамы получалось справляться с этой задачей гораздо лучше и менее болезненно. Когда перед глазами прояснилось, я смогла разглядеть свою кожу. Впервые взглянуть на то место, которое почему-то так пугало меня.       И вместо того, что ожидалось, я увидела его послание. Мне.       «366» кровоточили, словно вырезали их сегодня. Они слишком ярко горели огнём на моём бледном теле.       Живот скрутило в узел. В горле встал ком, заставляя меня задыхаться. Я рыдала. Впервые вслух. Горько и отчаянно. От бессилия и ужаса. От того, что теперь навсегда… буду носить его цифры на своём теле. Очередная парная татуировка выбила остатки почвы из под моих ног, и я упала на колени. Содрогалась от очередного потрясения, прижимаясь щекой к полу. От тоски. И от того, что скучала… скучала по Диме, которого ненавидела.       Скучала по тому, кого никогда не смогу простить.       В комнату ворвалась мама с Агатой, спешно обнимая меня. Так мы и лежали на холодном кафеле втроём. Я рыдала, а они молчали.       – Я никогда… – задыхаясь шептала я, – никогда его не прощу.