Моя самая большая слабость

      Предвидеть обстоятельства, вынуждающие тебя действовать безумно, невозможно. Ещё нереальнее – жить с этими последствиями дальше. Переваривать их каждый день и думать. Думать, думать, думать. Бесконечно.          Раньше мои мысли приносили мне практически всегда радость. Я любила фантазировать и мечтать. С самого детства я выработала в себе такую очень важную привычку. Перед сном я всегда представляла себе мир, в котором мне хорошо. В котором нет боли. Нет смертей. И очень часто, когда сомнения и тревога накрывали меня, я оказывалась на берегу океана.          Там стоял маленький домик, окружённый пальмами. Там были сетка для волейбола и гриль. Ещё там были мама с папой. Агата и бабушка. Те самые мои четыре человека, которых я взяла бы с собой на необитаемый остров. А ещё… там пахло солёной водой и выжженными от солнца волосами. Там было очень тепло. Светло и солнечно.          Я представляла, как бабушка сидит под зонтиком, читая книгу и потягивая маргариту. Как мама с папой танцуют на берегу, широко и весело улыбаясь. Как мы с Агатой, уставшие от купания, загораем и болтаем обо всём на свете. И единственная наша проблема – что бы приготовить на ужин.         И нам было хорошо. Там… не берегу океана. Вдали от ковена, проблем и болезней… там было поистине прекрасно. Так, как бывает лишь в мечтах.         В своих фантазиях я была очень смелой и вольной. Я представляла то, что, конечно, уже невозможно, но… эти мечты делали меня счастливой. По-настоящему. И потом, намечтавшись вдоволь, я засыпала и спала так сладко… так крепко, что просыпалась лишь в полдень. С привкусом солёного моря на губах, будто действительно была там. И улыбка не сползала с моего лица. Ведь снилось мне счастье, море и песок. Снились мама, папа, бабушка и Агата. И даже во снах… мы были вместе. Были.         В последнее время мечтать о таком я не могла себе позволить. Я утратила такую важную способность, потеряв навсегда спокойствие. Сейчас мои мысли парализовали меня и делали что-то совсем уж жуткое с мозгами. То есть… моя голова… она стала плохо соображать. Будто внутри меня скопилось столько слов и чувств, что таить их было невыносимо. И приходилось бесконечно думать, чтобы давать волю этим фразам хотя бы в сознании. С такой мысленной нагрузкой… на мечты шансов не остаётся. Да и не было у меня больше никаких желаний.         Я ничего не хотела.          Утром, как только первые лучи солнца пробились сквозь вчерашнюю снежную бурю, я спустилась вниз. Пройтись после ночных кошмаров. Мама с Агатой о чём-то разговаривали на кухне, видимо, тоже утратив способность спать долго. И, как только я появилась в дверном проёме, голоса в комнате стихли, а две пары широко распахнутых глаз устремились на меня. Они стояли в оцепенении по меньшей мере минуты две и просто смотрели на меня. Словно видели впервые. А я смотрела на них, застыв на месте. Тоже не в силах пошевелиться.          Подруга медленно подошла ко мне, запустив руку в теперь уже такие короткие волосы. Кажется, они никогда не видели меня такой. Я тоже. До сих пор я ни разу не взглянула в своё отражение с самой ночи. Ведь я… я боялась познакомиться с новой версией себя. Боялась посмотреть в зеркало и ужаснуться.          Но Агата, крепко взяв мою руку, уверенно повела меня обратно наверх. Молча. Никак не объяснив такой свой импульсивный порыв. И, заведя меня в свою комнату, подруга закрыла дверь.          – Садись сюда, – указала она рукой на стул у столика для макияжа.         Я послушно села, опустив глаза в пол. Она что, будет отчитывать меня? Ругать и говорить, что волосы – самое ценное, что есть у девушки? Я ведь уже успела убедиться, что это абсолютная ложь. У девушки… молодой или взрослой – неважно… есть вещи поважнее, чем дурацкие волосы. Например… сердце. Или душа. Крепкая и не разрушенная нервная система. Принципы и чутьё. Да… женское чутьё, которое невозможно обмануть. У меня тоже всё это было. Очень давно.          – Давай-ка немного подровняем… – шёпотом, но с задором сказала подруга, – …твою новую причёску.          Агата ловко взяла ножницы в руки и стала чикать ими по всей длине, словно была мастером своего дела. В детстве она часто делала эксперименты со своими кудрями, повергая наших мам в шок, но они всегда так быстро отрастали… будто ничего и не произошло. Поэтому… наверное, она и была настоящим профессионалом в этом деле. С многолетним стажем. Но я всё-таки предпочитала не поднимать глаз на себя. Рассматривая свои коленки, я просто молчала.         Спустя несколько минут подруга издала удовлетворённый хмык и выдернула меня из мыслей:         – Готово, Лили, – она чуть приподняла мою голову вверх, призывая посмотреть на себя, – взгляни только, какая ты красотка!         Я осторожно подняла взгляд, встречаясь со своим отражением. Глядя на новую себя. На ту самую девушку, у которой не осталось больше ни ценных волос. Ни сердца. Ни души. Мои глаза почему-то стали мокрыми, а руки задрожали. Ведь я была… совсем другой. И я вновь… не знала себя.         Мои волосы теперь практически не касались плеч. Наверное, даже сделать хвостик теперь будет проблемой. Очередным испытанием. И эта короткая длина… она пугала меня. Она будто сделала меня старше. Взрослее. Она словно кричала, что я… прошла через многое. Ведь принцесс с длинными волосами не режет ножом их принц. А бунтарки с каре вполне могут ввязаться в перепалку и прострелить тебе ногу.         Так и я. Была бунтаркой без бунта внутри. Без сопротивления. Без единого понятия о том, что мне делать дальше со своей новой «я».          – Расскажи мне всё, Лили… – прошептала Агата со слезами на глазах, – расскажи, молю.         Капли стекали по моим щекам, но я не могла открыть рот. Не могла произнести ни звука, ведь так привыкла молчать. Привыкла говорить только с собой за эти дни. И в этих своих внутренних диалогах я… была очень одинока. Замкнута. Потеряна.          – Прошу тебя, зай, я всё пойму… – подруга села на корточки, взяв мои руки в свои, – только… не держи в себе… мы же сёстры, Лилит, – она взглянула с мольбой в мои глаза.           Последнее слово гулом отозвалось во мне, вызывая старые воспоминания. И в моей голове, как в слайд-шоу, стали прокручиваться моменты счастья и печали, через которые мы прошли вместе. Моменты большой радости и бесконечных ночных разговоров, в которых мы всегда были честны. Откровенны и надёжны. В которых не было недомолвок или обид. Не было ничего неестественного. И мы… мы всегда были частичками друг друга, как самый интересный пазл.          – Это сделал он… – непослушные слова шёпотом стали слетать с губ, – это… сделал Дима. Всё это…         Я не могла разобрать эмоций на лице Агаты, ведь его застелила пелена слёз. И я говорила… долго и беспрерывно говорила обо всех ужасах, которые проживала изо дня в день. Я поведала ей обо всём, что чувствовала. Обо всём, что знала. Про Сатану, про его издевательства и пытки, совершённые руками Димы. Рассказала ей каждую деталь той ночи, вплоть до того, как долго я металась по лесу. Как громко я кричала и… как отчаянно просила его остановиться. Я вылила ей всю душу, которая разрывалась внутри меня на части.          Я выплеснула всё, что так долго таила. Ведь я… я была не в силах сдерживать это больше в немом молчании. Во мне не хватало места. Во мне было слишком много громких слов. Слишком много отчаянных и ужасных мыслей, и они… все они наконец выпорхнули из меня.          Закончив свой рассказ, я закончила и плакать. Словно буквы, произнесённые вслух, забрали с собой немного печали, которая уже основательно поселилась во мне. И, моргнув пару раз, я посмотрела на Агату. Её мокрые глаза выражали многое. Все те чувства, которые переживала и я. Я знала, что она ощущала это. Я знала, что она наверняка прожила все те зверства, случившиеся со мной. Может, она чувствовала даже больше.          Наверное, это было так, ведь она продолжала молча смотреть на меня с выражением полного шока на лице. Её зрачки не двигались. И вся она… тоже не двигалась до момента, пока порывисто не притянула меня к себе. Утопила в своих объятиях. Таких правильных и нужных сейчас. Таких крепких, которые смогли заменить мне тысячи слов.          Она обнимала меня, содрогаясь от рыданий. Прижимала всё ближе и ближе к себе, словно боясь, что я куда-то денусь. И я вновь заплакала вместе с ней. В унисон. Только уже не от страха или печали, а от того, что почувствовала капельку облегчения. От того, что отныне… все свои мучения я могла хотя бы озвучить. И Агата… она всегда выслушает меня, я знала. Как самая светлая частичка меня.         – Мне так жаль, Лилит… – дрожащим голосом прошептала она, – мне так жаль, что ты прошла через это. Ты такого… ты не заслужила такого, Лилит. Не заслужила… – не могла успокоиться она.          Я молчала, ведь она была права. Я не заслужила.   

***

      Утренняя драма в комнате за закрытой дверью осталась только между нами. Так мы договорились, вернее… такие были мои условия. Мама никогда не должна была узнать о случившемся. Никто не должен. И подруга поддержала меня в таком эгоистичном решении, ведь знала, что спорить было бесполезно. Да и для мамы неведение – самое большое благословение в такой ситуации.          И, приведя себя немного в порядок и успокоив набухшие от слёз веки, Агата предложила мне выйти из дома. Прогуляться на свежем воздухе впервые за две недели заточения. Ведь на улице была действительно хорошая погода, что казалось каким-то сбоем в системе.          Все эти дни за окном непрерывно шёл снег, и солнце пряталось так далеко, что я забыла, как оно выглядит. Но сегодня… сегодня оно вышло, осчастливив всех своим теплом. Его лучи достучались даже до моего атрофированного от радости сознания, заставив немного морщить нос от света. Не знаю, подействовало на меня так изливание души подруге или первый солнечный день за долгое время, но я… согласилась. Ненадолго.          Агата, не сдержав визга от радости, принялась одевать меня на прогулку. Она дала мне чёрные спортивные брюки-карго, серый свитер и шапку, стёганную чёрную куртку и угги. Обмотав вокруг моей шеи светло-серый шарф, подруга весело улыбнулась и подмигнула мне.          В уличной одежде мне было почему-то некомфортно, словно я уже отвыкла носить что-то большое и громоздкое. И вместе с Агатой и какой-то новой тяжестью на плечах я вышла из дома. Снег похрустывал под ногами и ярко переливался на солнце. Изо рта шёл пар, а в носу стало чуть щипать от мороза. Но любой дискомфорт был ничем, по сравнению с тем, что испытывала я в этот момент.          Мои лёгкие словно стали в два раза больше. Будто весь воздух, который был в мире, внезапно проник в меня, заполнив какой-то лёгкостью. И я не могла надышаться. Как младенец, впервые появившийся на свет. Так и я… впервые и заново знакомилась с природой.          – Он ни разу не позвонил? – внезапно спросила Агата.         – Нет, – смотря в даль ответила я.          Конечно, у неё было много вопросов. Конечно, зная подругу, она хотела бы завалить меня ими в любую секунду, но она держалась. Сдерживалась и давала мне их порционно. По чуть-чуть, чтобы не спугнуть. Ведь от переизбытка любых проявлений и чувств я… могла бы просто-напросто сломаться. Насовсем.          – Придурок, – фыркнула она.          В выражениях подруга не была скупа. Наоборот, она могла приложить человека так, что он просто стопорился от удивления. Маленькая и острая на язык, она могла поставить на место любого. Но сейчас… почему она подобрала именно такое слово? «Придурок» – звучит не очень обидно. Даже… как-то снисходительно с её уст.          – Ты так думаешь? – задумчиво спросила я. – Думаешь, что он придурок?          Агата остановилась, развернувшись ко мне. Лучи солнца так красиво падали сзади неё, будто подсвечивая. Она казалась сейчас каким-то ангелом – не меньше. Чем-то вечным, нерушимым и той, в ком не сомневаешься.          Она и была ангелом для меня с самого рождения. Мой ангел-хранитель, который прольёт свой свет в любую тьму. Который молча прижмёт к себе, разделяя всю боль надвое. Такой она была. Смелой. Честной. И самой светлой из всех, кого я знала. Она спасала меня множество раз и она… спасала меня прямо сейчас.          – Я думаю намного хуже, Лили, – Агата чуть качнула головой, – все самые отвратительные слова, придуманные в мире, бесконечно вертятся в моей голове. И все они связаны с этим ублю… – запнулась она. – Я никогда не прощу его за то, что он сотворил с тобой. Никогда, ты поняла меня? – её глаза разгорелись яростным огнём.          Я лишь молча кивнула, потрясённая такой яростью. Она практически шипела мне в лицо, мигом превращаясь из ангела в настоящего демона.          – А ты? – вдруг полушёпотом спросила она. – Ты также гнусно думаешь о нём? Ты его… ты его не простишь?         Она взглянула на меня так, будто ответила сама на свой вопрос. Мысленно. Будто она знала наверняка, что таится в моей голове. Какие там могут быть сомнения и страхи. Их там было предостаточно, ведь я не доверяла теперь даже себе.          – Да, – как можно увереннее сказала я, – не прощу.          Агата впивалась в меня взглядом так мучительно долго, что я боялась не выдержать этот немой бой. Она проверяла мою решимость. Пробиралась в голову, чтобы удостовериться в правдивости моих слов наверняка. И, немного улыбнувшись, она вскинула брови и отступила, взяв меня под руку и уводя дальше в лес.         Конечно, не видя его чёрных глаз, не чувствуя его запаха и не ощущая его стальных рук на моей коже, я верила своим словам. Верила себе, что никогда и ни за что не прощу. Не смогу. Но… что будет, если я нечаянно встречу его? Если он посмотрит в мои глаза, как прежде, и скажет: «малышка, Лилит» или «принцесса»?         Что будет тогда? Смогу ли я? Найду ли в себе силы быть такой же уверенной и непоколебимой?  

«Найду… – тут же эхом отозвалось в голове, – обязательно найду…».

 ***

      Домой мы вернулись ближе к обеду. С красными от холода носами и румянцем на щеках. Мне даже показалось, что я стала выглядеть более «нормальной» с таким покрасневшим лицом. Оно словно подтверждало, что я живая, и внутри меня течёт самая настоящая кровь. Красная и бурлящая. Заставляющая моё сердце всё ещё биться.          Мама встретила нас с широкой улыбкой на лице. Она не говорила вслух, но её счастье от того, что я просто вышла на улицу, витало в пространстве. И она тоже… выглядела более живой сейчас, чем в прошлые дни.          – Скорее раздевайтесь, девочки, – хлопотала над нами она, – я уже приготовила обед. Остынет.          Она стянула с нас шапки и шарфы и упорхнула на кухню, еле слышно вздыхая. Казалось, что вместе с солнцем в дом просочилась частица света. Маленькая крупица тепла и надежды, что Новый год принесёт что-то прекрасное. Если не для меня, то для них. Для мамы и Агаты. Мне ничего больше не светило, я знала это. И моё состояние… хоть и улучшилось после разговора и прогулки, но… всего лишь на один процент. Может, и меньше.          На кухне стол был накрыт так, словно сегодня праздник. Закуски, салаты, фруктовая нарезка и несколько видов хлеба, хоть его практически никто и не ел. Первое, второе и десерт – можно было лопнуть, если попытаться осилить всё. Видимо, приподнятое настроение мамы передалось и на готовку. Она старалась, я знала, поэтому решила тоже постараться. Чуть больше, чем обычно.          – Ого-о… – протянула я, – сегодня что, Новый год?         – Можешь считать это предновогодней подготовкой, милая, – улыбнулась мама, – я уже продумываю меню.          – Но мы будем только втроём, Мона, – развела руками Агата, – мы за неделю не управимся со всем этим, – подруга покрутила пальцем у стола.          – Это мы ещё посмотрим, – пригрозила мама.          Пока мы ели, я наблюдала за родными и словила себя на мысли, что жизнь будто бы вернулась в старое русло. Буквально на одно мгновение. На долю секунды я ощутила себя… нормальной, а затем… больные воспоминания вновь овладели разумом, и мой аппетит пропал. Я вновь не слышала разговоров вокруг. Не замечала стараний мамы и смеха подруги. Всё, что я ощущала, – пустота. Опять.          Но это драгоценное мгновение прошлой жизни осчастливило меня. Пускай всего лишь на секунду. Пускай на грамм, но я… я вновь ощутила покой. И тут же его потеряла, утыкаясь взглядом в тарелку.          Быть может, в будущем я смогу научиться вырабатывать этот гормон счастья? Насильно. Заставлять себя улыбаться и гулять почаще. Вызывать эту эмоцию сквозь боль внутри, и тогда… может, она будет проявляться снаружи? Эта эмоция насильного счастья.          Мои мгновенные перемены не остались незамеченными за столом, и все стихли, погружаясь в уже привычное состояние. Мама глубоко вздохнула, а Агата ковыряла вилкой в тарелке, закусывая губу. Кажется, я испортила предновогодний обед. Новый год я тоже испорчу, как и все последующие праздники. Как и испортила свою жизнь.          Громкий звонок в дверь выдернул меня из глубоких размышлений, а вилка Агаты улетела на пол от неожиданности. К нам в дом никто не приходил уже очень давно и тем более… не звонил в домофон.          Не знаю, почему, но первая мысль в голове была связана с Димой. Мой больной мозг почему-то отчаянно хотел, чтобы это был он. Чтобы он стоял и трезвонил в этот чёртов звонок. Чтобы я открыла дверь и увидела его впавшие чёрные глаза. Увидела тёмные синяки под ними и, может, пару фингалов. Разорванную одежду и потухший взгляд. Я хотела увидеть, что он разбит и сломлен. Обречён навсегда. Как и я.           Ноги понесли меня в коридор, но Агата пробежала мимо, опережая меня. Я остановилась за ней, прячась, как за стеной, и застыла. Окаменела. Застыла и подруга, не решаясь открыть дверь. Ведь энергия за порогом была очень хорошо знакома мне и, наверняка, ей.          Внутри меня всё стало стягиваться в узел, а ладошки сильно вспотели. Казалось, я забыла как дышать. Опять.       Аккуратно взявшись за ручку, Агата распахнула двери, впуская лучи солнца в дом. Впуская в дом его.          – Привет, – прозвучал знакомый мужской голос, – я к Лилит.