Подвезти?

У них у всех есть что-то, что Арсению не нравится. Сначала он думает, что ему просто не везет; что у них не совпадают характеры — одно из самых странных требований для отношений, — что у них разные планы и цели, что в этом мире есть кто-то еще, с кем Арсений сможет сойтись. Он думает так — пока не слышит, как его партнер не предлагает полететь вместе в Испанию, куда Арсений очень хотел, пока не осознает, что «не по пути» — это его новое романтическое кредо. И Испания — это место для него и кого-то другого, но не того, кто это предлагает. И у «кого-то» раньше было имя — оно есть и сейчас, но Арсений дрожит — уязвимо-раскрытый, сжимающий в тисках первую широко-тянущуюся букву, — перед ним. Произнесет его вслух: шепотом, громко, криком, стоном — знает абсолютно все его вариации, помнит, как звучит собственный голос, но дрожь никуда не девается. Дрожь — холодная, как тот декабрь, внезапно-ожидаемая, как любое воспоминание о нем. — Давай лучше останемся друзьями? — спрашивает он, сидя в чужой машине и колупая кончиком ногтя выпирающую нитку на джинсах. Остаться друзьями — значит больше вообще не говорить. И люди это… как-то чувствуют. Больше не звонят. Не стучатся в тонкое стекло арсеньевской жизни. Не пытаются узнать: почему, почему месяц все было нормально — интонация как буквы, написанные прыгающим капсом, — почему сейчас. Арсений как будто бы не знает. Он строит из себя дурачка — слабо пожимает плечами, намеренно звенит магнитным ключом от подъезда, не давая тишине и гребаного шанса, так и показывает: сам не понимаю, как так получилось. Как будто бы не понимает. Он возвращается домой — стягивает куртку, обувь, бросает ключи, сворачивает на кухню, чтобы уже через мгновение оттуда уйти. В горло не залезет и куска — ни еды, ни фраз, которые он мог говорить раньше, чтобы оправдаться. Коридор — метра два-три, но Арсений ползет по нему перевернутую вечность: как по пятикилометровому мосту через реку, как по беговой дорожке — когда он в последний раз выбирался в спортзал? — как по гололедной тропе от угла дома до работы. Там он быстрее — ему нельзя медлить, когда приходят люди, когда нужно оформить их пожелания по празднику, когда нужно все записать. И это, боже, странно. То, как рабочие вопросы у Арсения возникают в голове в разы меньше, чем он. Арсений даже переехал — Петроградка всегда нравилась ему больше, чем эта окраина, где каждая улица — перманентный отпечаток их встреч. Он даже не думал о нем несколько дней — когда в бодрствующем состоянии только и делал, что был на работе, брал дополнительные администрирования детских праздников, на которых не всегда есть силы, не разговаривал с друзьями, работал как угорелый, как обезумевший от навязчиво бьющих по сердцу мыслей, выбравшихся за пределы доступной зоны. Назад шагать не хочется все равно — Арсений же тогда знал, что делает, верно? В том ведь был смысл, да? В той неделе, когда Арсений отпирался от грустных «что-то случилось?» и специально игнорировал сообщения — они не шли потоком, потому что он никогда не был склонен к текстовым дифирамбам и полотнам, — в той неделе, в том месяце, в этой закончившейся костлявой зиме и льющейся тающим снегом весне… в этом был смысл? Арсений знал сразу, что будет, когда он окажется дома. Он почувствовал это — подкрадывающееся на цыпочках, боящееся быть замеченным — настроение сразу, еще когда шел на очередное свидание, думая, что в машине будет сидеть копия Антона, а там нет копии — и ничего от Антона тоже нет. Арсений, может, и не помнит, какой он — Антон. Хорошая шутка. Арсений улыбается отражению — и, ах, какая же это жалкая гримаса. Искусственная попытка поднять себе настроение. Подумать в тысячный раз — завтра полегчает. Подумать, что ничего не было зря — и что тот декабрь уже через пару лет перестанет иметь гребаное значение. Арсений бы этим кристальным враньем подавился — засунул бы его себе в рот, пожевал, как резину, и задохнулся. Он же прекрасно знает, почему ему «не везет». Он прекрасно знает, почему ему не стало легче в декабре. Не знает только одного — что было с Антоном, когда тот собрал вещи из их прошлой квартиры и переехал. Не знает, получше ли ему сейчас, скучает ли он по Арсению или ненавидит его — Арсений не был грубым, не истерил, не торопил Антона после, он только попросил разойтись; не от тесноты — потому что сам быть с Антоном он больше не мог. Знал, что близится что-то, что их двоих поломает — как соломку. У него не стало меньше чувств. Арсений прикусывает язык. Останавливается посреди комнаты, смотрит на скомканное одеяло. Он бы заорал во все горло всему миру — я так люблю его, я так, на хрен, люблю его, — но почему-то всегда оставлял это себе. Сказал только единожды — несравнимо с тем, сколько об этом говорил — шептал, писал — Антон. Единожды: в ту ночь, когда они сидели на лавочке в парке, пили какую-то газировку уже без газов — долго тянули, — а Антон вдруг начал делать вид, что он как Белоснежка. Начал зазывать птиц пением и скакать вокруг лавочки, хотя еще пару минут назад терся лбом об плечо Арсения и говорил, как хочет спать. Летом. Это было летом. Как говорят… за несколько месяцев «до». А теперь Арсений заваливается в кровать, бросив одежду на пол, кутается под одеяло и начинает листать тик-токи, останавливаясь примерно на каждом пятом, — не знает, где Антон и как, не знает, зачем была нужна та мудацкая неделя (потому что Арсений был ее предводителем и потому что повел себя как мудак), не знает, зачем все еще ходит на свидания, на которых уже в первую минуту понимает: Антон — другой, и это, должно быть, самая очевидная вещь, которую Арсений продолжает проверять на прочность. Он скучает. Пролистывает все видео с парочками, пустым взглядом смотрит в комментарии, в какой-то момент отрубается — чтобы утром не помнить о том, что было вчера, что было несколько месяцев назад, всего пару минут. А потом пройти мимо зеркала, даже не пытаясь улыбаться. Шлейф тоски и чувства — чувства, что тогда все было зря. Что Арсений мог остаться с Антоном, а не сбегать, потому что ему с каждым днем становилось все страшнее. Страшнее — давать любовь и замечать чужую. Антон же любил его. Антон любил его. Не хочется заменять «любил» на «ненавидит». Если он умеет. Если Антон — когда-то его Антон, который даже в моменты сильной злости не поднимает голос и никогда не позволит себе оскорбить, — внезапно научился делать это и поблагодарил Арсения, мол, спасибо, ты открыл мне глаза. Такой ты эгоист, Арсений. Все никак не исправишься.

***

У Антона есть имя, даже если Арсений старается вытеснить все, что их связывало. Может быть, связывает сейчас — день расставания, повторяющиеся картинки-воспоминания, суббота, ассоциирующаяся с еженедельными свиданиями, напоминания от галереи в телефоне, что было год назад (фотография с засосами на шее — то, с чем Арсений просыпается в воскресенье, и это то, что всплывает перед глазами каждый раз, когда Арсений остается один). Называть его «бывшим» — тоже странно. Может, «самый первый бывший парень» — и не лень же будет произносить этот кусок фразы целиком. Однако: произносить не перед кем — никто об их отношениях не знал; два друга снимают вместе квартиру, два друга проводят много времени вместе, два друга — одна кровать. А теперь они разошлись. Нет. Арсений — разошелся с Антоном. С ним даже фраза «давай будем друзьями» не сработает, потому что Арсений не может стать Антону нормальным другом. И тут поведет себя как мудак — будучи очень сильно влюбленным, будучи любящим его, все равно сказать: «Пожалуйста… давай расстанемся», и какая же эта фраза противоречивая — в интонациях, в подобранных до и после словах, в том, как она звучала в комнате, в которой они вместе просыпались, занимались сексом — Антон любит только на кровати, а Арсений согласен на абсолютно любое место, — в комнате, где было больше, чем «два друга». Удивительно, на хрен, что стены от таких слов не треснули. Арсений все равно переехал. Оставаться в той квартире он больше не мог — Антон, наверное, собрал вещи и исчез по этой же причине. Даже не спросил, хочет ли Арсений свалить сам или… Странно — понимать это только сейчас. Антон дал ему мнимую свободу — забрал ту часть жизни, которую Арсений, видимо, хотел сам потерять. Что-то осталось тем же — работа, быт, который все равно надо учиться поддерживать, даже если маленький мир вокруг тебя начинает крошиться в щепки, встречи с друзьями и спортзал. Мысли о нем. Арсений сам не замечает — легко притвориться, что это так, — как оказывается на той же улице, где находится спортзал, где работает Антон. Он — личный тренер, и ценник у него довольно большой, потому что за последние лет пять он окончил несколько международных программ — но с Арсением он оставался по вечерам бесплатно. Они тогда еще не встречались — Арсений посматривал на Антона, пока был на беговой дорожке, а тот кидал ему быстрые взгляды в ответ — с посылом: «Да, я тоже», и это было не «тоже люблю», а «тоже не могу на тебя не смотреть», которое в отношениях никуда не делось. Арсений не видел, кого он тренирует, кому помогает делать стойку на руках у стены, он просто… залипал. Как будто ему снова лет двадцать и сердце подскакивает от каждого поворота чужой головы. Знакомиться в раздевалке после первой же тренировки — забавно. Идти намеренно к Антону, несмотря на цену, просто потому что он так сильно понравился, — забавно тоже, особенно когда через несколько занятий их деловые взаимоотношения начинают трансформироваться в дружеские; особенно когда вы вместе идете до парковки перед зданием спортивного зала и ты застываешь, не понимая, куда податься: спросить, не сможет ли Антон подвезти его до дома, или махнуть и свалить — не так уж это и сложно сделать, да, Арсений? — Ты далеко живешь? Арсений тогда жил буквально на галерке — даже не на окраине. Приезжал сюда утром на работу и оставался тут до самого вечера — до момента, пока не закончится тренировка, чтобы потом пойти на метро. — В середине ничего, — коряво отшутился Арсений, едва ли не морщась от того, как эта фраза прозвучала на русском, но Антон улыбнулся, — сорок-пятьдесят минут езды. Губы почти сложились в слова: «Хочешь провести со мной еще немного времени?» — и тон был не жалостливым, не игривым, а самым серьезным — Арсений до сих пор помнит. Антон тогда не прочитал эту фразу по глазам, не выцепил ее из невидимой арсеньевской мысли, он только кивнул на машину, стоящую в нескольких метрах от них, и однозначно, так же серьезно спросил: — Подвезти? Тогда они не поцеловались — не поцеловались и во второй раз, когда Арсений пришел в спортзал не с намерением заниматься, а с намерением подождать Антона — тот еще накануне утром черканул ему короткое сообщение с предложением поехать назад вместе. В третий раз — вот тогда. Сцена не как в мелодраме: Арсений не смог дотянуться, потому что ему помешал ремень, а Антон, хихикнув под нос, сам отстегнул его — быстрее, чем Арсений сообразил. И вот тогда. Арсений совсем не знал, куда деть руки, он прижимался ко рту Антона, жмурясь, и даже не начинал шевелить ни языком, ни губами, только — чувствовал запах, скольжение руки Антона по его плечу и — выше — по шее, чувствовал его самого. Может быть, Антон тогда что-то сказал — на ухо или в губы, — но Арсения это мало волновало: ему только хотелось остаться там, не выходить из машины, не доставать ключи, выбросить их куда-нибудь на асфальт и сделать вид, что он никогда их и не видел. Антон был обходительным, был тем, что называют «галантным», был открытым и добрым — он был собой, потому что ни через год, ни через полтора ничего не поменялось. Он все так же много шутил, веселил Арсения, заботился о нем и правда старался — старался. Однако целоваться он стал еще лучше — Арсений тоже. Они это даже как-то обсуждали потом. Игнорировать вставший член было забавно (и немного больно) — особенно в момент, когда ладонь Антона поползла вниз: обратно по руке, по арсеньевским дрожащим пальцам, по повернутому к Антону колену. Наверное, Арсений бы мог воспроизвести происходившее в тот вечер покадрово — от их встречи в дверях спортзала до той минуты, когда Антон открыл окно пассажирского места и протянул Арсению руку. Арсений тогда ее сжал, погладил — с еще одним посылом: «Очень хочу трогать тебя». Арсений ощущает слабость — в ногах, в голове. Ему так хочется зайти внутрь, пройти через знакомую администраторскую стойку, подняться на второй этаж — в раздевалку, — вернуться вниз: в тот зал, где обычно тренировался и тренировал Антон. Он не был невероятно мускулистым — и сам говорил, что ему такое не сильно нравится и как будто не сильно «подходит», — но Арсений был слаб перед его телом — перед ним целиком. Если бы Антон бросил профессиональный спорт, Арсений бы сначала не поверил, а потом кивнул — ничего другого он и не смог бы Антону дать. Но он ушел. Сейчас у него впервые возникает одна осознанная, четкая, выверенная по струнке мысль — хочется вновь начать с ним встречаться; не вернуть все, не попытаться вернуть самого Антона, не начать сначала, потому что «начало» давно пройдено, а именно вновь встретиться — так же столкнуться, почувствовать его запах, сказать что-то. Наверное, «прости меня». Арсений не может держать это извинение в себе — он вынашивает его уже столько недель. …Антон — буквально единственный. Арсений ни с кем больше не встречался вот так долго, ни с кем у него не было секса, кроме него, ни с кем он нормально — так, как умеют они только вдвоем, когда вместе, — целовался. И от этого сносит крышу — по накатанной. Вряд ли Антон здесь. Арсений отступает в сторону, чтобы никому не мешать, и оглядывается на парковку, пытаясь увидеть нужную машину. Нет. Он, боже, правда тут. «Может выйти в любой момент», — почти шепотом проносится в голове. Арсений дает себе несколько секунд — в этот раз он уходит. Он еще не готов посмотреть Антону в глаза, если тот сейчас внезапно откроет двери, привычно либо разговаривая по телефону, либо перекидывая ключи из одной ладони в другую, либо смотря только вниз — с накинутым капюшоном, натянутым до носа воротником куртки, спрятанными в карманы руками; Арсений еще слишком не готов. Он не сможет сказать ничего, кроме «прости». А Антону вряд ли это надо. Возможно, Антону это вообще больше не надо — ни отношения с ним, ни разговоры, ни сам Арсений — эгоистичный, скучающий Арсений.

***

Арсений представляет, что, если выйдет из ванной, оденется, закроет квартиру, выползет на улицу, будет мороз — декабрьская стужа, растущие сугробы и темнеющее небо. До весны еще несколько месяцев — надо пережить январь, февраль, постучаться в март. Понять, что он может только воображать, возвращать себя туда — силой мыслей, чувств, силой чего угодно, но не вернет себя в тот день целиком. Не перефразирует то, что произнес. Арсений бы сейчас не расставался — он бы попросил времени, но с точным исходом — Арсений бы не бросил Антона, не оставил его. Не обрубил бы их отношения одним днем. Тогда Антон застыл — шокированный, больнюче-тронутый. Сначала не поверить, потом — только кивнуть. Что он еще мог сделать? Арсений втягивает воздух через сжатые зубы. Ему холодно; он слишком долго стоял на улице, непонятно чего ожидая. Дождь льется каскадом — стекает по краям крыш, трескуче стучит об асфальт, заглушает все остальные звуки. До апреля — всего два дня: когда Антон написал ему двадцатого марта, Арсений не то что не удивился — он ждал. Сказал себе: все зависит от формулировки, от того, напишет ли он вообще, — и дождался. Там было несколько слов и одна скобка — Арсений не мог сдержать улыбки: он так хорошо Антона знает. Манеру его сообщений — лаконичных, небольших, попадающих Арсению в сердце — не забыть; Арсений и не пытался — даже тогда, когда спустя пару недель после расставания начал общаться с каким-то парнем и неосознанно сравнивал стили общения. Уже тогда ему все не нравилось. Все другое. Может быть, именно поэтому он больше не занимался ни с кем сексом — не смог довериться, а прыгать в койку к рандомным людям — не для него. То есть… он думал об этом, даже почти-почти запланировал, но так и не решился — мотнул головой и попросил закончить вечер на этом. Запах холодной мартовской свежести — смесь озона и мокрых дорог — касается носа. Арсений ежится, проводит ладонью по влажным волосам, не сводит взгляд с высоких окон спортзала — чувствует себя как поехавший сталкер, но… нет, он и стоит-то тут всего минут десять. Ждет не с намерением поговорить — только увидеть. Живого, родного, такого, каким он застыл в воспоминаниях; Арсения ведет от одной только мысли. В один миг он делает шаг вперед — резко, усиленно, точно ступая против направления ветра, проламывая невидимую стену. Толкает пластиковую дверь внутрь, оказывается в тепле. Бросает администратору: — Здравствуйте. Можно купить абонемент? Он почти уверен, что делает все правильно. Он почти уверен, что Антон может захотеть назад — к нему. Арсений… он может без Антона — но с ним будет лучше, определенно лучше; если бы это было не так, у Арсения бы не треснуло, как стеклянная бутылка на морозе, сердце, когда Антон протягивал ему ключи и выходил из квартиры с чемоданом и двумя сумками. Дело не столько в привычке, в привязанности. В Антоне самом. Арсений может жить один. Но с Антоном — он начал понимать это всего пару недель назад — ему лучше. И, если он и эгоист, он не будет на Антона больше давить. Все. Если тот откажет, Арсений даже не удивится. Даже попытается улыбнуться. Вымученно, грустно, но он покажет — ты не обязан быть со мной снова, но я бы хотел этого, мне так жаль, мне так, боже, жаль, Антон. Арсений прикладывает к терминалу карточку, совершает все привычные действия — и следы от его шагов, наверное, если присмотреться к ступеням, ведущим в раздевалки, все еще тут. Выверенные движения. Знакомые стены. Привычная музыка из залов, нужный шкафчик для вещей. Арсений не знает здесь — и сейчас — только одного: столкнется ли он с Антоном и что он ему скажет, если это произойдет. Сейчас он готов на большее, чем «прости».

***

Только оказавшись к Антону лицом к лицу, Арсений понимает, что не может обращаться к нему так, как обращался раньше. Прозвище «Шаст» повисает на кончике языка, но остается внутри — и даже тогда, когда Арсений уже открывает рот, чтобы выдохнуть: — Привет. Не «прости». У Арсения, кажется, потеют затылок, спина и ноги — дрожащие, готовые сложиться веером ноги. — Привет, — негромко отзывается Антон, не отводя взгляд. Арсений смотрит ему прямо в глаза — в памяти они стали чуть более серыми, чем зелеными, но Арсений всегда держал в голове: у Антона цвет радужки напоминает стебелек, проросший в тени. О чем разговаривают люди, которые раньше были в отношениях? О чем говорят те, кто хочет быть в них вновь? Это уже третий раз, когда Арсений приходит сюда на этой неделе. В первый раз Антон был в другом зале, во второй — его не было на месте, и Арсений провел час в тренажерном зале, бегая из одного угла в другой. — Мне птичка начирикала, что ты вернулся сюда, — говорит Антон раньше, чем Арсений успевает сформулировать хотя бы какой-то обрывок фразы. — Поэтому ты не удивился, что я тут? Антон наклоняет голову к плечу. Высокий, широкий, он занимает весь проход в этом коридорчике между душевыми и раздевалками. Арсений пытается не упасть прямо здесь. Он так по нему скучал. Думать о нем — как бы издалека, боясь, что кто-то — сам Антон — узнает. Видеть его тут сейчас — не избегающего Арсения, смотрящего ему прямо в лицо, слегка закинутое, привычно приподнятое. Это разные вещи. Думать и видеть — это разное, и ни одна мысль об Антоне не заменит его взгляд, сейчас скользящий по арсеньевским глазам. — Удивился, — улыбается уголком губ Антон. Арсений готов вскинуть белый флаг. Он не хочет видеть в этом знаки, не хочет додумывать и придумывать ничего наперед — хочется остаться сейчас здесь. Посмотреть, что произойдет. — Но чуть-чуть морально подготовился. Волновался. Арсений выдыхает — задевая Антона. — И… как? «Чувства все еще с тобой?» — Все так же, если ты не хочешь спросить меня прямо, — мягко журит его Антон, и, наверное, он бы сейчас щелкнул его по кончику носа, если бы не все вот это. Следующей фразой Антон прибивает Арсения к полу — как гвоздями и шурупами одновременно: — Ты безумно красивый. И он продолжает смотреть на него — выглядит как человек, который все это время только и ждал, чтобы это сказать. Арсений сдерживает судорожный выдох, оглядывается — тишь, никого — и поворачивается к Антону. Тот покусывает нижнюю губу, и в глазах у него мелькают маленькие пузырьки тревоги. Арсений отвечает одной улыбкой — бессловесная благодарность. — Ты злишься на меня? — Больше нет, — прилетает тихое, — я рад, что ты тогда хотя бы мне сказал, почему ты хочешь расстаться. — Я говорил?.. — Арсений вскидывает высоко брови. Он вообще такого не помнит: наверное, все точные фразы замылило одним антоновским видом. — Да. Если бы ты не сказал, я бы спросил. — Потому что… Антон подхватывает — как если бы Арсений не мог удержать следующие слова сам: — Потому что, слушай, мне было важно знать, что ты меня не разлюбил. Я понимаю, типа, что такое случается, но мне кажется, я бы прямо там рухнул с крыши, если бы услышал это вот так прямо. — Давай без крыш, — шепотом просит Арсений, краем сознания подмечая, что Антон, видимо, шел в душ — для персонала, пока сам Арсений стоит с грязной спортивной формой, перекинутой через руку, и немного намокшим телефоном. Антон молча кивает: серьезный, собранный внешне, он выглядит как человек, которого невозможно довести до слез, и Арсений боится думать — но хочет узнать, потому что ему это важно, потому что раньше он это себе запрещал, — плакал ли Антон, когда они расстались. — Я не разлюбил тебя. Арсений словно говорит это себе — наперекор всем мыслям-обманщицам, которые как будто бы спасали его, как тонущего в ледяной реке, в темном декабре. — Я знаю это, Арс. — Теперь оглядывается Антон. Арсений смотрит на жилистую шею, вспоминая, как она ощущается под кончиками пальцев, какая она — когда влажная, потная, горячая. — Я для себя решил так, — продолжает он, пока Арсений пытается вытащить себя наружу и — снова — не упасть на колени прямо здесь, на плиточный пол. — Если мы сойдемся снова, я не буду против. Если ты найдешь кого-то другого и я об этом как-то узнаю, я… тоже приму это и пойду дальше. Но пока что я ждал. — Антон… Арсений закрывает руками лицо. Ему хочется, чтобы Антон обнял его, чтобы он перестал — и в то же время продолжил — говорить все эти вещи, чтобы он не останавливался в том, чтобы быть таким искренним и чутким. Готовым к Арсению даже тогда, когда он сам к себе не готов до конца — даже когда пытается строить из себя человека-героя. Героя, готового бросить все при первой же страшной мысли. Антон не притрагивается к его запястьям, не убирает ладони с его лица — но он как будто становится еще ближе, и прогал между ними сужается; становится теплее. Арсений опускает руки. Притрагивается правой к холодной стене — шершавая. — Ты не можешь ставить свою жизнь на паузу, пока я тут… херней страдаю. — С чего ты взял, что у меня жизнь на паузе была? — Потому что ты сказал, что ждал меня, а я ведь мог больше и не вернуться. — Я бы увидел это. Может быть, понял. И, серьезно, я поставил на паузу только сферу отношений — в остальном все было нормально. Арсению не становится легче — он бы в любом случае не хотел знать, был ли у Антона кто-то, и дело не в ревности, а в том, что образ Антона хочется сохранить вот таким — отдельным от всех, другим. Подходящим Арсению. — Не сразу, понятное дело, — как-то горько признается Антон, наклонившись еще ближе. Арсений слышит шаги за стеной — в раздевалке для девушек. — Мне было хуево несколько недель, но потом… как-то вернулся в колею. Как и всегда. — Я тоже, — шепчет Арсений. Говорит громче, более твердо: — Прости меня. Он хочет повторить эту цепочку как мантру — прости-прости-прости, — но вновь оставляет это внутри. Сердце будто горит по бокам, и, чтобы его спасти, надо потушить его водой — до этого она казалась миражом. Антон ничего не говорит — цепляется одним пальцем за его ладонь, прижатую к стене, и ведет к запястью. Тактильный, не умеющий не касаться. Арсений так сильно Антона любит. С ним все всегда было по-другому. Искать Антона в других людях — значит предавать его, значит делать вид, что Антон — заменяем, что надо всего лишь собрать «комбо» из черт характера, когда это совсем не так. Арсений повторяет: — Прости. — Хорошо, — отзывается Антон. — Но я не виню тебя. Винил. Себя тоже. Но… щас уже легче. Поэтому… Арс. Арс. — Арсений поднимает голову, переставая глазеть на высокие кроссовки Антона. — Давай ты сейчас поедешь домой? Мне подвезти? Мне только надо… — Нет! — Арсений сам не замечает, как у него повышаются интонации. — Все нормально. Я сам. — Ты уверен? Арсений упрямо отвечает: — Да. Он не надеется, что Антон продолжит настаивать, он реально может доехать сам, потому что путь не такой длинный, как раньше, но — это ведь Антон, и он чуть прищуривается: — А может, со мной? Сердце-пружина прыгает, отскакивает и падает в самый низ — но не разбивается. Арсений пытается спрятать улыбку, которая так, боже, легко его выдает, каждую черточку его чувства сейчас, но не сдерживается — улыбается, кивая, уже представляя, как сядет в салон, в котором не был с декабря. В салон, где они впервые поцеловались. Где у них даже был секс — не самый удачный, потому что было не так удобно, как хотелось, но Арсений не может сказать, что ему не понравилось. Он пока мало понимает, но — знает точно: он чувствует себя виноватым меньше, а еще больше верит Антону — хочет видеть в его словах искренность, которая не пытается спрятать что-то другое, неприятное, грустное, искренность, которой так всегда легко было открыться. Арсений жмется к стене — Антон проходит в душ, говорит, что скоро выйдет. Арсений провожает его взглядом. Хватает одну мысль: Антон спокойно назвал его Арсом, несмотря на все, что было, и, может быть, Арсению все-таки стоит попробовать посмотреть на имя Антона иначе — как на имя и прозвище, которое никуда все это время не девалось. Которое только ждало. Которое он насильно вынудил испариться из собственной жизни, хотя оно совсем не хотело уходить. Арсению предстоит исправить слишком много вещей, но, может быть, в этот раз оно сыграется. То, что они сказали сегодня друг другу, — не все. Есть еще несколько исписанных мысленных листов, которые нужно прочитать — озвучить — вслух. Арсений очень хочет в это верить.

***

Шаст, Шаст, Антон… Арсений словно прикипает к этому имени — его звучанию, длине, формам — по-новому. Оно отлепляется, как пластырь, от сердца, скользит изнутри, стукается об голосовые связки, на несколько секунд связывает шепотом язык. Если сжать зубы — оно даже не попробует вырваться, встрянет не тающей льдинкой перед сомкнутыми губами. Арсений хочет поцеловать Антона еще раз — схватить его за руки, обхватить теплые влажные пальцы, задеть единственное кольцо на мизинце. Его дыхание — на уровне подбородка, а потом все ниже, ниже, ниже, и кажется, что не было этих нескольких месяцев разлуки, что они промелькнули так быстро, как пролетает над головой самолет: у тебя есть всего несколько секунд, чтобы увидеть его, не превратившегося в темную точку среди облаков. Еще пару недель назад все казалось иначе. Но — в этот момент Антон чуть давит на его плечи, громко выдыхая Арсению в рот и раздвигая его колени, — этого больше нет. Не потому, что Арсению хочется притвориться, что все просто прекрасно, что он никогда не говорил Антону, что хочет расстаться, а потому, что вытаскивать себя туда, докуда он уже никогда не достанет, на самом деле нет смысла — даже если это пока что понимает, не чувствует один только мозг. — Как у тебя живот дрожит, — бормочет Антон ему в ухо, не касаясь его губами, пока Арсений то приподнимает правую ногу, то вдавливает ее в шуршащую постель. Горячая ладонь Антона опускается на грудь, ведет — ниже, ниже, ниже. В висках беспрерывно шумит. Арсений готов сказать — Антон, я так тебя люблю, Антон, Антон, — а потом откинуть голову, зажмуриться, потому что — первое: он так давно подобного не испытывал, и у него сейчас вспыхнет сердце; и второе — Антон помнит, его руки, губы, язык, все его тело помнят абсолютно каждое движение, потому что то, как он сначала сжимает бок, накрывает рукой живот, а потом мгновенно, не давая Арсению и секунды на осознание, кладет ее на член, сразу отнимая пальцы, — слишком привычно, так, точно — опять — конца зимы и весны не существовало, и еще вчера они сидели в машине, и еще вчера они были на втором или третьем свидании в кино, и еще вчера они летали вместе в отпуск, и еще вчера… Антон не спрашивал, был ли у Арсения кто-то, а Арсений — не спрашивал у него. Ему нечего перед Антоном скрывать, прятать — это было бы нечестно, почти так же нечестно, как не говорить «я люблю тебя», когда очень хочется это произнести. Почти так же нечестно, как проходить мимо знакомых мест, все еще связывающих их через ушедшее прошлое, и делать вид, что так и должно быть. Мне все нравится. Тебе все нравится. Мне все равно, тебе все равно. И ни одной искренней буквы, слепившей слова воедино. На слабом выдохе, почти вырванном из горла стоне: — Разденься… до конца. Антон — в футболке и трущихся об бедра Арсения джинсах, — кажется, кивает. Не отодвигается сразу, он словно вообще никуда не девается, все такой же близко-горячий, пышущий дрожащим дыханием в шею, и Арсений знает, что этот человек заслуживает того, чтобы его любили — наверное, не только действиями, там слишком много всего, чтобы это можно было выразить одним способом. Там надо целовать — Арсений вжимается ртом в губы Антона, — надо прижимать к себе, надо — хочется — смеяться, когда Антон случайно щекочет ему бок, надо кивать, когда Антон предлагает включить свет. Арсению вообще не хочется ничего скрывать, даже если это сложно — почти физически больно, но, если не начать что-то менять, он так и будет стоять как корабль в порту, зная, что здесь безопасно, но понимая, что ему место совсем-совсем не здесь. Не в том декабре — темном расплывшимся пятне на бумажном календаре, — а здесь. Арсений очень надеется, что оно — они с Антоном — сыграет. Он отодвигает лицо Антона, берется за его щеки, и ему кажется, что Антон уже знает, что Арсений хочет сказать. Что-то блестящее мелькает в его глазах, слегка приподнимается уголок обслюнявленных Арсением губ. — Ты меня смутил, — сдувается Арсений, вскидывая бедра и потираясь об Антона; тело работает вне его сознания. — Я просто смотрю, — улыбается Антон, мазнув приоткрытым ртом по красной, жгуче-красной щеке. Арсений снова думает: «Я больше не хочу тебя ранить, я очень не хочу». — Ты смотришь слишком… сильно. — Мне отвернуться? И спрашивает почти серьезно — только смешинка, зажатая между губ, выдает. — Нет. — Арсений некоторое время молчит. Антон — тоже, и в этой тишине есть что-то, чего Арсений раньше особенно боялся. — Я рад, что ты здесь. И сразу же: — Я тебя люблю. Антон продолжает смотреть на него. Арсений опускает одну руку на его плечо, слегка сжимает — не в просьбе что-то ответить, а не отворачиваться. Ему сейчас не нужно слышать ответного признания, он и так все знает — слышал это столько раз, и Антон не должен вновь этот факт подтверждать. Слишком видно, слишком чувствуется. Антон наклоняется к нему, кладет ладонь на руку Арсения на щеке, поглаживает, чуть шевеля пальцами — от сустава до костяшек. — Хорошо, — шепотом произносит он, вдруг, почти неожиданно начиная так ярко улыбаться, что Арсений промаргивается. — Это очень хорошо. — Правда, — выдает на слабом уровне слышимости Арсений, — очень. Антон больше никак не отвечает — однако наваливается на него, такой приятно-тяжелый, привычно-тяжелый, и шумно дышит ему в шею, а Арсений закрывает глаза. Возбуждение бьет болью в низ живота, но хочется оттянуть — все, и в это Арсений сейчас верит по-книжному сильно, еще случится. Единственное, за что все еще стыдно, — за попытки найти Антону замену, отыскать его копию. Может быть, они и есть — их, кажется, семь во всем мире?.. — но Арсений и в них найдет что-то, что ему не нравится.