Если бы не меч, то...

Тьма внизу оказалась не просто тьмой. Она была живой — влажной, тяжёлой, она обволакивала лицо, забиралась в рот, заставляла дышать чаще. Гарри шёл. Нет — его несли. Ноги двигались сами, пальцы скользили по сырым каменным стенам, дневник — пульсирующий теплом — был зажат в правой руке. Остановись, — кричала Инга внутри. — Остановись, чёрт возьми! Но тело не слушалось. Тоннель уходил всё глубже. Воздух становился холоднее, запах — тяжелее. Где-то далеко капала вода. Размеренно, как метроном. Кап. Кап. Кап. Гарри вспомнил. Метро. «Площадь Восстания». Серое небо. Дождь. И свет фар, который рос слишком быстро. — Не сейчас, — прошептал он вслух. Голос эхом разнёсся по тоннелю, многократно отражаясь от стен. — Не сейчас, пожалуйста. — Сейчас, Гарри. Голос Тома прозвучал не из дневника. Отовсюду — из стен, из воды под ногами, из самой тьмы. Молодой, красивый, с лёгкой хрипотцой. Таким голосом читают стихи на ночь. Таким голосом убивают, не повышая тона. — Что ты со мной сделал? — спросил Гарри, и в голосе прорвалось Ингино — отчаянное, злое. — Ничего. Ты сам пришёл. Твоё тело узнало зов. А твоя душа… твоя душа хотела ответов. Тоннель расширился. Гарри вышел в пещеру — огромную, круглую, с высоким сводчатым потолком, с которого свисали сталактиты, похожие на каменные клыки. В центре пещеры стояла статуя. Не Салазара Слизерина — нет. Кого-то другого. Высокий мужчина в длинной мантии, с лицом, которое Гарри узнал бы из тысячи. Том Реддл. Статуя была высечена из чёрного камня, но глаза — глаза светились. Тем же золотом, что и у Гарри. — Ты видишь, — голос Тома стал ближе. — Ты видишь то, что другие не видят. Потому что ты — не обычный мальчик. — Я не мальчик, — выдохнул Гарри. И сам испугался того, что сказал. Тишина. А потом из-за статуи вышел он. Не призрак. Не воспоминание. Живой. Молодой — лет семнадцать-восемнадцать. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь. Настоящий Том Реддл. — Я знаю, — сказал он. Обычным голосом. Без эха. — Ты не Гарри Поттер. Ты — та, кто заняла его тело. Инга внутри замерла. Сердце — Гаррино сердце — колотилось где-то в горле. — Как… — начала она его голосом. — Дневник, — Том улыбнулся. — Ты писала мне. Ты думала, я читаю только слова? Я читал твою магию. Твой почерк. Твои сомнения. В одиннадцатилетнем мальчике не бывает такой тоски по дому, которого нет в этом мире. Он сделал шаг вперёд. Гарри шагнул назад. — Ты — взрослая женщина, — продолжил Том, и в его голосе появилось что-то новое. Любопытство. — Ты умерла в своём мире. И проснулась здесь. Ты знаешь будущее. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь всё. — Не всё, — ответил Гарри. — Достаточно. — Том остановился в двух шагах. — И знаешь что, Инга? Мне это нравится. Он сказал её имя. Настоящее. Так, будто знал его всегда. — Ты не боишься меня так, как боялся бы ребёнок, — продолжил Том. — Ты боишься иначе. Взрослым страхом. Это… освежает. — Я не буду работать на тебя, — сказала Инга. Твёрдо. — Я не помогу тебе воскреснуть. И не отдам дневник. — Я и не прошу, — Том улыбнулся. Улыбка была красивой — и совершенно пустой. — Я прошу кое-что другое. Расскажи мне о моём будущем. О том, кем я стал. О том, что пошло не так. — А если откажусь? Том шагнул к ней. Его пальцы коснулись подбородка Гарри — холодные, как у мёртвого. — Тогда я найду того, кто откроет комнату. Не Джинни Уизли — она чиста. Но в школе есть и другие дети. Одиннадцатилетние девочки с проблемами в семье, которых легко запугать. Ты знаешь, я умею убеждать. Инга сглотнула. Она знала. — Ты — монстр, — сказала она. — Да, — согласился Том. — Но монстр, который предлагает сделку. Ты рассказываешь мне о будущем. Я не трогаю детей в этой школе. И… — он сделал паузу, — я помогаю тебе вернуться домой. Инга замерла. — Это возможно? — Всё возможно, — Том улыбнулся. — Вопрос в цене. Они стояли друг напротив друга в полумраке пещеры. Гарри — худой, взлохмаченный, с золотом в зрачках. Том — красивый, холодный, вечный. — У меня есть условия, — сказала Инга. — Слушаю. — Ты не убиваешь. Никого. Ни в школе, ни за её пределами. Пока я тебе рассказываю. — Скучно, — Том склонил голову. — Но допустим. Что ещё? — Ты не прикасаешься к Джинни Уизли. И к Гермионе. И к Рону. — Твои друзья? — Мои люди, — ответила Инга. — Я за них отвечаю. Том смотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Договорились. А теперь… расскажи, как я проиграл. Инга села прямо на каменный пол. Усталость навалилась вдруг — такая, что хотелось закрыть глаза и не открывать. — Ты проиграл, потому что не понял одной вещи, — сказала она. — Любовь — это не слабость. Это сила. И ты с ней не умеешь работать. Том рассмеялся. Звук был неприятный — высокий, с металлическим оттенком. — Любовь? Ты серьёзно? — Абсолютно. — И кто же меня победил? Любовь в виде младенца с шрамом? — В виде матери, которая закрыла сына собой, — ответила Инга. — И в виде друзей, которые не бросили его, даже когда он шёл на смерть. Ты всегда был один, Том. И ты проиграл, потому что один — даже самый умный и сильный — не выигрывает войну. Том замолчал. В пещере стало тихо — только капала вода где-то вдалеке. — Ты говоришь как Дамблдор, — сказал он наконец. — Дамблдор прав в одном, — ответила Инга. — В том, что любовь существует. В остальном — он политик и манипулятор. Как и ты. Том улыбнулся. На этот раз — почти искренне. — Мы с тобой договоримся, Инга, — сказал он. — Я чувствую. Они проговорили несколько часов. Инга рассказывала — выборочно, осторожно, утаивая главное. О крестражах умолчала. О том, где они спрятаны — тоже. Но рассказала о Гарри, о Дамблдоре, о войне, о конце. Том слушал. Иногда задавал вопросы. Иногда просто молчал, глядя в стену. Когда рассвет заглянул в пещеру через невидимые трещины в потолке, Том поднялся. — На сегодня хватит, — сказал он. — Ты устала. Иди. — Как я выйду? — Так же, как пришла. Твоё тело знает дорогу. Инга встала. Ноги дрожали. — Том, — сказала она. — Добби. Эльф семьи Малфоев. Он… он знает, что я не Гарри? Эльфы чувствуют? Том поднял бровь. — Некоторые, — ответил он. — Особенно старые. Добби — один из них. Он почувствовал чужака ещё в прошлом году. Поэтому и не явился предупреждать о Тайной комнате — он не знал, на чьей ты стороне. Эльфы не любят тех, кто занимает чужие тела. Это нарушает баланс. — Значит, он не придёт? — Не придёт, — Том усмехнулся. — Боится. И правильно делает. Инга кивнула. Повернулась к выходу. — Инга, — окликнул Том. Она обернулась. — Ты не просто гостья в этом теле, — сказал он. — Ты становишься этим телом. Шрамы, глаза, волосы… магия помнит. Со временем ты перестанешь быть «той, кто заняла чужое место». Ты станешь Гарри Поттером. Полностью. Вопрос только в том — кем ты захочешь быть, когда это случится. Она ничего не ответила. Шагнула в тоннель и пошла на свет. В спальню Гарри вернулся под утро. Рон спал, раскинувшись звёздочкой. Дневник лежал под подушкой — холодный, спокойный. Гарри сел на кровать и посмотрел на свои руки. Ты станешь Гарри Поттером, — сказал Том. — Полностью. — Нет, — прошептал он. — Я стану собой. Или тем, кого выберу. Он лёг, закрыл глаза и провалился в сон без снов. Через три дня, когда Гарри шёл по коридору после ужина, он услышал всхлип. Маленький эльф сидел в нише за статуей рыцаря, обхватив колени руками. Огромные глаза, полные слёз, смотрели на Гарри с ужасом. — Добби? — тихо спросил Гарри. Эльф вздрогнул и вжался в стену. — Добби не знает, кого бояться больше, — прошептал он. — Гарри Поттера… или того, кто в нём живёт. Гарри опустился на корточки. — Добби, я не причиню тебе вреда. — Добби знает, — эльф вытер слёзы. — Добби чувствует, что вы не злой. Но вы — не тот. Вы — чужой. Добби должен был предупредить Гарри Поттера о Тайной комнате… но Добби не знал, кого предупреждать. — Ты правильно сделал, — сказал Гарри. — Но теперь я здесь. И я хочу, чтобы дети в школе были в безопасности. Ты поможешь мне? Добби поднял глаза. В них боролись страх и надежда. — Добби… попробует, — прошептал эльф. — Но если вы обманываете, Добби найдёт способ… Добби очень старый. Добби умеет наказывать тех, кто занимает чужие тела. — Не придётся, — ответил Гарри. — Обещаю. Добби кивнул и исчез с хлопком. Гарри поднялся и пошёл дальше. Эльфы видят, — подумал он. — Значит, я не смогу скрываться вечно. Но пока они молчат — я могу играть. Он коснулся кармана, где лежал дневник. Тёплый, пульсирующий. Игра только начинается.