великолепный век

впервые Каз увидел эту женщину в один из тех теплых и светлых дней, что случались с Равкой не так часто. его назначили министром иностранных дел всего неделю назад, и в тот день он должен был представить султану свой первый доклад, который составил после ревизии положения дел, доставшихся от предыдущего министра. однако позже он с уверенностью скажет, что эта женщина, застывшая мазком темной краски по яркому и быстрому природному полотну, вызвала в нем эмоций больше, чем его назначение. Каз шел по вымощенной мрамором дорожке к открытому летнему шатру, где на диване расположился султан Николай. подле него под необыкновенно жарким солнцем на кобальтовых подушках сидели его жены – бледная, почти что прозрачная Нина и яркая, румяная Женя. Каз не интересовался никогда сплетнями дворца и уж тем более тем, что происходит в гареме государя, но даже до него дошла новость о неожиданной смерти первого ребенка повелителя. Нина родила девочку чуть больше года назад, и вот уже прошло три месяца, как ее не стало. говорят, что скоро старшая госпожа, мать Николая, выдаст никогда не нравившуюся ей девушку замуж, и та покинет дворец. султан особо не препятствовал планам своей матери, видимо охладев к Нине окончательно. Женя появилась не так давно, но быстро обратила внимание государя на себя. говорят, ее лицо удивительно симметрично, волосы цвета огня, а смех похож на птичью песню. результат увлечения султана этой особой уже виднелся сквозь дорогую ткань платья – округлый животик, в котором живет будущий наследник, по словам служек, уже полгода. имени третьей девушки Каз не знал и никогда ранее ее не видел, что не было удивительным, так как министры имели мало возможностей увидеться с женами повелителя или другими женщинами гарема. ее одежда не была соткана из дорогих тканей, в которые обычно одеваются госпожи дворца, родившие императору детей, но на шее в свете солнечных лучей блестело колье из драгоценных камней, что сразу привлекало внимание, хотя шея и ключицы девушки, как положено, были скрыты тонким платком, который так же покрывал голову. ее глаза были удивительного темного цвета, словно редкие черные бриллианты смотрели на Каза. платок прикрывал половину лица, прикрепленный к платью самой обычной брошью из стекла и светлого металла. сквозь легкую струящуюся ткань кофейного цвета можно было рассмотреть шоколадную кожу и, Каз не был в этом уверен, так как между ними было приличное расстояние, да и смотрел на нее он всего пару мгновений, россыпь родинок на худых руках. он опустил глаза и вдохнул поглубже. ему почудился аромат спелых нежно-розовых плодов персикового дерева, точно не находившегося поблизости; перед глазами заплясали звезды, будто спустившиеся с небес, так и манящие загадать желание; а больное колено едва ли не подогнулось от того, что земля, казалось, начала кружиться и пританцовывать, подчиняясь одному небезызвестному ритму – сердечному. так загремело потасканное жизнью сердце Каза, что на миг он испугался, будто прямо сейчас упадет, позорно потеряет сознание от того бунта, что устроило его сердце, на глазах императора и его семьи. грудь заходила ходуном, кровь прилила к щекам, да так резко, что он почувствовал самый настоящий жар на лице. пальцы, облаченные в перчатки из настоящей дорогой кожи, привезенной из Шухана, задрожали, вспотели и как можно крепче ухватились за документы, которые мужчина нес, чтобы представить некоторую важную информацию государю. чем ближе Каз подходил, тем ниже опускался его взгляд, что вызывало внутри настоящую бурю и смятение. он должен был поклониться всем женщинам, сидящим подле султана, а затем быстро и четко изложить суть дела, но ему казалось, будто язык распух и он в жизни не скажет ни одного слова, пока вновь не коснется взглядом той женщины, чьи глаза он видит теперь, когда закрывает свои. // ее имя он узнал неделей позже, когда запросил аудиенцию у повелителя, чтобы обсудить стратегию на переговорах с послом Керчи. – прошу прощения, министр, – поклонился хранитель покоев. – у султана сейчас Инеж хатун, зайдите позже. Инеж. почему-то Каз был уверен, что именно так звали ту женщину, которую он впервые увидел в саду и до сих пор день ото дня возвращался к ней в своих мыслях. он размышлял, каким могло быть ее имя – нежным и плавным или резким и острым. несмотря на отлично сидящее платье, казалось, будто все это не ее, будто настоящая она носит кожаные брюки и мужские однотонные рубашки, а в нательных ремешках хранит поблескивающие ножи. Каз не знал, откуда у него взялась эта фантазия, но по какой-то причине она не выходила из его головы. он даже удивился, как там могут помещаться совершенно разные мысли: предстоящие переговоры с послом, военные столкновения на границе с Фьердой и эта женщина. теперь не просто женщина. Инеж. он знает ее имя и, к своему стыду, может не абстрактно воображать что-то, а обращаться к ней, говорить о чем-то, задавать свои вопросы и представлять ее ответы. Инеж. Инеж. Инеж. звучит как нежность, и как цветок, и как летний ветерок. и как смелость. как сталь. как смерч. // Каз направлялся в сад, чтобы попрактиковаться в языках с младшим братом государя. Василий был способным мальчиком, но вместе с тем абсолютно невыносимым негодником, когда дело касалось изучения гуманитарных наук. ему были больше по душе верховая езда и бои на мечах, и Каз совершенно не винил шехзаде за скуку, которую тот испытывал во время языковых уроков, но почти на каждом занятии министр был на грани от того, чтобы дать юнцу парочку затрещин. Василий был ужасным язвой и безмерно любил повторять что-то про то, что все вокруг его рабы и обязаны подчиняться его желаниям. после таких уроков Бреккер благодарил судьбу за то, что троном владеет не этот несносный мальчишка, а Николай. в саду шехзаде как раз практиковался в освоении меча, и Каз ненавидел забирать его с таких занятий, так как это означало, что Василий не умолкнет ни на секунду и все время будет болтать о важности боевой подготовки и абсолютной бесполезности знания языков. к слову болтать об этом он мог, благодаря Казу, на трех языках – фьерданском, шуханском и керчийском. когда мужчина подошел поближе, он смог увидеть, кто именно тренирует мальчика – та самая девушка, новая наложница повелителя, Инеж хатун. было неслыханно, чтобы женщины гарема позволяли себе такое – брали в свои миниатюрные нежные руки тяжелый, отлитый из металла меч и управлялись с ним так искусно, что учитель военной дисциплины стоял в сторонке чуть ли не с открытым ртом. Каз залюбовался тем, как красиво летела ткань темно-синего платья от каждого резкого и быстрого движения девушки. казалось, что длинная юбка и несколько слоев шелка совершенно не сковывали Инеж – так красиво и элегантно она двигалась в своем наряде с диадемой в волосах и мечом в руке. когда министр подошел поближе, он смог услышать ее голос: – с этих пор, шехзаде, вы не можете говорить, будто женщина не в состоянии владеть мечом и любым другим оружием. вам стоит уже в столь юном возрасте понять, что для женщин, ровно как и для мужчин, нет ничего невозможного. Каз стоял так, что видел лишь затылок Инеж, поэтому он мог заметить, как лицо мальчика исказилось гримасой злобы: он не любил, когда его поучали, тем более в такой грубой форме, и Бреккер дернулся вперёд, когда увидел, как шехзаде резко и быстро со всей силы направил свой меч прямо в грудь хатун. все случилось в одно мгновение: Инеж увернулась, сделала подсечку молодому господину, и тот повалился наземь. а девушка подставила кончик лезвия к дрожащему горлу шехзаде, нависнув над ним. – еще один урок, который вам стоит усвоить, – гнев не лучший помощник на поле боя, шехзаде. любые сильные чувства ослепляют и делают вас слабее. учитель пребывал в такой растерянности, что даже не одернул хатун за неподобающее поведение по отношению к брату государя (которое со стороны и вовсе можно было принять за покушение), зато он смог наконец-то прийти в себя и заметить приближающегося к ним министра иностранных дел. – министр! – учитель поклонился. Инеж застыла, быстро развернулась к Казу лицом и склонила голову, опустив глаза. меч неловко остался в ее руках. – шехзаде, – Каз поприветствовал поднимающегося и пыхтящего мальчика легким поклоном, а затем повернулся к женщине. – Инеж хатун, – она подняла голову и взглянула ему в глаза. в них не читалось ни страха, ни смущения, только лишь любопытство и остатки недовольства Василием и его поведением. – министр, – поприветствовала она его. – я вынужден забрать шехзаде с вашего урока, – он нарочно сказал именно так, продолжая смотреть на нее. – как вам угодно, министр, – меч продолжал находиться в ее руках, и вся эта ситуация начинала веселить Каза. – к тому же я думаю, что на сегодня шехзаде усвоил все необходимые знания, – Инеж строго и даже с презрением окинула взглядом все еще пыхтящего юнца. – шехзаде, можете идти в учебную комнату, – Василий нарочито медленно отряхнул травинки со своих светлых брюк, кое-где измазанных травой, и, подняв подбородок, гордой походкой направился в сторону дворца. – я считаю, что вы на личном примере, что очень похвально, разъяснили ему действительно важные истины, Инеж хатун. к тому же ваш уровень владения мечом должен заставить шехзаде желать заниматься усерднее. ваша встреча с ним была очень полезной. благодарю вас, хатун, – Каз склонился в почтенном поклоне и, мимолетно взглянув в карие глаза, попрощался с учителем и направился во дворец. он не знал, было ли это сном, отчаянной потребностью выдать желаемое за действительное или все же былью, но он чувствовал взгляд ее невероятных глаз на себе. черные, как смоль, глаза обжигали своим взглядом, заставляли кожу краснеть и плавиться под давлением, хотеть прикоснуться к тому месту, которого коснулись ее глаза, желать обернуться и посмотреть в ответ, вернуться и продолжить беседу, слушать и слушать бесконечное количество времени ее голос и столько же наблюдать за ней, за тем, как ветер раздувает ткань ее одеяний, как колье блестит в свете солнечных лучей, как платок маняще прикрывает голую кожу, как вся она, такая прекрасная стоит рядом настолько, что можно почувствовать тепло ее тела. // от душевного смятения, вызванного коротким разговором с девушкой, Каза «спас» тринадцатилетний негодник. – Каз! как ты посмел так мило беседовать с этой женщиной? – Василий был по-настоящему разъярен такой выходкой. гордость высокомерного подростка, принадлежащего к султанскому роду и прекрасно знавшего, что именно это означает, была так грубо задета. – она рабыня! какое право она имеет прикасаться ко мне без моего согласия? ты видел ее темные руки? они наверняка потемнели от грязи, от многолетней засохшей плотной коркой грязи! какое гадство... – шехзаде. Каз никогда и ни на кого не повышал голос, так как считал это уделом слабых людей, более не имеющих возможностей, чтобы донести до собеседника необходимые сведения. к тому же высокий тон никогда и не был полезным, так как люди не желают понимать того, кто повышает на них голос. природа наградила Бреккера твердым скрипучим голосом, что вместе с обманчивым спокойствием и ледяными глазами по-настоящему пугали визави, и это действовало намного лучше, чем крик. – что? разве я не прав? разве вы все не рабы моего брата? а значит и мои! – Василий, – голос Каза прозвучал как угрожающее лязганье металла при встрече двух мечей, произведенной с невероятной силой. – судя по тому, что я услышал, мне стоит справиться о вашей образовательной программе по этике. присядьте, пожалуйста, за стол, – у стены стоял огромный дубовый стол. вид сидящего за ним мальчика был настолько нелепым, что мужчина каждый раз сдерживал закатывание глаз и смешки. Василий захотел возмутиться и уже открыл рот, но Каз одернул его. – прошу вас. юнец недовольно посмотрел в глаза министру, а затем, задрав свой бледный подбородок, прошел к столу и присел за него. руки сцепил в замок. на мизинце поблескивал перстень из золота. – вы не можете говорить таких слов, шехзаде. ваш брат, султан Николай и ваша матушка себе такого никогда не позволяют, а они должны быть для вас примером. никто не может делать правильнее и лучше, чем наш повелитель, согласны? – Каз дождался неуверенного кивка прежде, чем продолжил. – желаете знать почему? – потому что Николай хочет всем понравиться, – Василий произнес эти слова так, словно они были самой простой истиной на свете, которую знали все. – не без этого. но основная и главная причина кроется в том, что несмотря на величие султана и его семьи, вопреки тому, что одно только имя государя может поднять дух людей и успокоить народные волнения, несмотря на ту власть, которой ваш род был наделен, этого всего ничтожно мало для процветания нашего государства, для благоденствия нашего народа. ведь эту империю, которую уже сотни лет не могут захватить фьерданцы и не в силах заставить платить дань керчийцы, создаем все мы, обычные люди, не принадлежащие к вашему роду. всякий человек, неважно мужчина или женщина, живущий здесь помогает султану продлить и упрочить всеобщее благополучие. поэтому, запомните, каждый человек достоин уважения... и по поводу рабов. мы можем называться рабами повелителя, но и государь является рабом перед каждым, чье подданство он принял, и перед каждым святым, которому во время восшествия на престол он поклялся служить. Каз выдохнул весь скопившийся в груди воздух и посмотрел мальчику в глаза. он не надеялся вызвать у Василия чувство стыда или огорчения за все те неприятные слова, что он когда-либо говорил дворцовым слугам и своим учителям. все, чего он хотел, это, чтобы шехзаде хотя бы задумался над произнесенными словами и смыслом, что кроится за ними. – почему? – мужчина незаметно вздрогнул. он не ожидал, что Василий хоть как-то отреагирует на такие слова. – почему султан является рабом каждого своего подданного? – потому что он поклялся защищать его и его семью, сделать его жизнь счастливой. потому что на плечах каждого хорошего правителя лежит ответственность за миллионы жизней, и эту тяжесть он чувствует каждое утро, когда встает с постели. Василий помолчал некоторое время, опустив глаза к своим ладоням, лежащим на огромном столе. скоро он сказал: – будете проверять домашнее задание, министр? – конечно. ты должен был подготовить рассказ о природе на фьерданском... // вечером, когда слуги начали зажигать огни в парадном дворе султанского дворца, Каз прогуливался по саду, пока еще освещенному лишь всполохами закатного солнца. мужчина проходил по дорожкам, вымощенным из плитки, и вдыхал приторный сладкий запах самых разных цветов. старшая госпожа не имела никакого вкуса в отношении ароматов, поэтому сад был рассажен самыми красивыми и редкими растениями, но вот сочетание их ароматов нельзя было назвать даже приемлемым. нос сразу начинал зудеть, а глаза слезиться. каждый вечер слуги, которым приходилось разжигать огни и здесь, говорили, что прогулками по саду стоит наказывать провинившихся. Каз направлялся к деревянной выбеленной беседке, в которой обычно от жары или дождя, что более привычно для Равки, спасались садовники. она находилась вдалеке от растений, потому именно там и можно было наслаждаться свежим воздухом. мужчина думал о смелой, даже немного глупой женщине, которая так просто приставила к горлу шехзаде кончик лезвия меча; о сулийке, которая со страстью пыталась донести до Василия мысль о равенстве мужчины и женщины; о девушке, что в один миг сложила нужную картинку и совершенно хладнокровно отклонила яростную атаку юноши, угрожавшего проткнуть ее живот мечом. Каз думал об Инеж, с которой смог заговорить сегодня и которая показалась ему сегодня еще лучше, чем тот образ, что он уже успел надумать в своей голове. она была действительно смелой и справедливой, а потому даже отчаянной. и эти тяжелые многослойные платья точно не были ее одеждой, учитывая уровень владения мечом. нет, эта девушка создана не для золотой клетки в этом дворце, а для бескрайней свободы, скажем, в море. Каз легко мог представить, как темные длинные волосы Инеж развеваются на ветру на палубе огромного фрегата посреди завораживающей синевы. – министр. Каз остановился у входа в беседку. так задумался, что и не заметил тонкую фигуру, нарисованную на фоне оранжевого зарева. – хатун, – мужчина не знал, как ему поступить: заходить в беседку было опасно, ведь увидь их кто, беды не избежать – никто не будет разбираться, беседовали ли они или пришли на тайное свидание, головы снесут обоим; но и стоять на пороге было неловко и чуждо. – разве сейчас не время для ужина? Каз остался стоять у порожка, решив, что чувство неловкости меньшее из зол по сравнению с отрубленной головой. – учитель по боевому искусству нажаловался калфам, и они лишили меня приемов пищи до завтрашнего вечера. Инеж смотрела на него без страха, говорила, не испытывая стыда, и ее глаза постоянно искали его. ни одна женщина в гареме такого себе не позволяла. – если бы учитель был менее добр или более алчен, вас бы лишили головы за покушение на жизнь члена правящей династии, – девушка присела на скамью, расправив синее платье. рукава и платок на голове из полупрозрачной ткани раздувал вечерний прохладный ветер. – мне казалось, вы одобрили урок. девушка не была растеряна и не заигрывала, просто пыталась понять взгляд министра. – Василию не помешала бы более суровая манера преподавания, так как он, на мой взгляд, немного избалован и иногда предстает страшной невежой в некоторых вопросах, однако это все не дает мне право поступать с ним так, как порой хочется, – Каз подошел к вырезанного окошку и встал к нему спиной, разглядывая дворцовых слуг, что суетились вдали. получилось так, что он и Инеж расположились спина к спине, разделённые беседкой – она внутри, а он снаружи. – если с государем что-то случится, не боитесь, что трон займет такой вот избалованный невежа? – если это случится, нам всем быть в большой беде. «с государем что-то случится», приставленный к горлу шехзаде клинок, отсутствие присущей наложницам робости... Каз задумался, не могла ли красота этой женщины обмануть его и всех в этом дворце? – хорошо, что вы министр, а не хранитель покоев султана. вы только сейчас задумались о том, могут ли у меня быть плохие намерения, – Каз не выдержал и оглянулся на нее. на этот раз ее лицо украшала улыбка, не ехидная усмешка или злобный оскал, а добрая улыбка. – вы могли бы быть шпионкой, но не убийцей. – почему вы так решили? Каз несколько помедлил с ответом. – у убийц не бывает таких глаз. – часто сталкиваетесь с душегубцами? – когда приходится оказываться в обществе фьерданцев, пускай и заверивших, что встреча носит исключительно мирно-дипломатический характер, и не с такими столкнешься. – так вы не боитесь, что я окажусь шпионкой? – разве вы бы завели этот разговор в таком случае? – не думаете, что я могу оказаться настолько умной, что в эту самую минуту обвожу вас вокруг пальца? – думаю, Инеж. но так же я думаю, что чести, достоинства и честности в вас столько же, сколько и ума. то есть достаточно. Каз снова обернулся и встретился с серьезными черными глазами, которые смотрели так пристально и так внимательно, словно хотели разглядеть его душу, не иначе. мужчина выдержал этот взгляд, а после заметил приближающихся слуг. – мне стоит уйти. если нас увидят вот так, пойдут разговоры и... – да, я знаю, – Инеж встала, но лицом к окну так и не повернулась. она говорила без сомнений, обращаясь к нему, но глаза были устремлены в противоположную сторону. – мне было очень приятно с вами побеседовать, министр, – девушка поклонилась. – не стоит, хатун. я тоже хорошо провел время, разговаривая с вами, – Бреккер обернулся в последний раз и направился прочь от беседки по другому пути, чтобы не встретиться со слугами. – берегите себя, министр. эти робкие слова – единственные из тех, что произнесла эта женщина за сегодня – прилетели Казу в спину и сразу же навечно впечатались в кожу красивым витиеватым почерком. ему даже почудилось жжение, будто от клейма. – обязательно, хатун, – тихо, почти шепотом сказал мужчина, гадая, услышала ли Инеж. сердце вопреки всем разумным доводам говорило да, услышала.