Утренние небеса

Иногда для того, чтобы

хорошо видеть, необходимо

именно отойти, а не

приблизиться.

Максим Горький

      Вокруг жизнь льётся потоком. Все столики заняты, заведение полно посетителей. Ирина может услышать обрывки фраз и шепот голосов, пока идёт вдоль столов, чтобы пройти к одному нужному.        Анатолий уже там. Ждёт её около получаса или что-то в этом духе, сказать точно она не может, потому что время утекает от неё слишком быстро. Изматывающая смена, две сложных операции и гигантское количество бухгалтерии, разгребать которую было изнурительно.        Сколько времени потрачено впустую? Её кресло заведующего кидалось, как ненужный кусок мяса. Из рук в руки. И сколько ещё просто так прохлаждалось без дела, без руководителя. И всё из-за их нерешенных разногласий… Глупо.        — Опаздываешь… — он констатирует факт, поднимая на неё глаза, изучая и словно собирая информацию, которую она сама ему не даст. Он всегда таким был. Если ты не дашь ему сама, то он найдёт, откопает, научится, разузнает, отыщет… Сам.        — Однажды ты сказал, что это мне недостаёт терпения, — говорит, как черствый реалист. Без улыбки, без огонька в глазах. Холодно и серьёзно так, как ей этого не хватало.        — Я много чего говорил однажды, — серые глаза неустанно следят за её реакцией. Анатолий берет в руки вилку, прокручивая ту меж пальцев. — Должен признаться, что мне искренне льстит то, что ты запомнила именно эти слова… Сказанные мной не раз при интимных обстоятельствах.        Ей не хватало этого. Эта его раскрепощенность и даже нахальность в каждом слове. Раздражает.        — Ключевой момент в том, что искреннее тебе может только льстить, — обрубает Ирина, видя, как пелена заволакивает его лицо, но Анатолий берёт себя в руки раньше. — Ты же гнилой до костей и поджилок.        Последнее, видимо, стоило придержать при себе или не произносить вслух совсем. По одной этой реплике можно понять – Ира не лучше, раз способна на такие явные оскорбления в его сторону. Толя ей не чужой, как и она ему.        Он ведь границы держит. Но Ирина отгоняет любые намёки разумности, даже уровень подсознания закрывает для себя. Уж очень сильна злость…        — Ладно, — кивает, подсаживаясь ближе к столу. Руки теперь сомкнуты в замке, выделяясь на фоне белой скатерти. — Раз ты так хочешь…        Павлова придирчиво рассматривает их столик, приборы и стоящие рядом бокалы, чтобы отвлечься на менее разрушающие эмоции. Те, что не будут заставлять её плескать ядом с таким рвением.        — Я съезжаю, Ир… — любые нотки в мужском голосе растворяются, оставляя лишь чистый баритон. — Ни одной моей вещи не осталось в твоей квартире. И ключи… — он тянется во внутренний карман пиджака, доставая связку ключей с забавным брелоком, который он снимает, прежде чем кладет их перед ней с характерным металлическим звоном.        Женщина распахивает губы от желания дышать ещё глубже. Не ожидает, что приглашение в ресторан сопутствовало таким изменениям. Со стороны выглядит, наверное, вовсе абсурдно… Говорить ему о том, как ненавидишь, но удивляться его съезду. Привыкла жить с ним рядом.       Да и не думала, что доведёт до такого. Никогда не возникало полностью осознанной и серьёзной мысли на этот счёт. Всё как-то впопыхах.       — Мило… Не похоже на тебя, — задумчиво проговаривает она, глядя на ключи от своей же квартиры. Неужели сегодня она там будет одна?        — Хватит, Ира, — Толя качает головой, мазнув взглядом вниз и снова на неё. — Ведёшь себя, как…        — Как? — перебивает, взбунтовавшись, будто только заинтересовалась разговором. — Ну говори же!.. Как?        Алеников скалится, оголяя ряд ровных зубов, готовый зарычать на неё, чтобы донести правду, но сдерживается. Пусть говорит что хочет и делает что хочет. Пока сама не поймёт, смысла не прибавится.        — Ну давай, хорошо… Скажи мне, — откидывается на спинку стула, выглядя смирившимся. На её недоуменный взгляд продолжает. — Сколько слов ты хочешь мне сказать? Какое число мешает тебе сидеть здесь спокойно? Можешь уже произнести их для меня.        Ира мнётся. Зачем-то оглядывается за плечо, дотрагивается до своей блузки, поправляет юбку карандаш и прическу, от длины которой шея ужасно потеет. На ресницах можно разглядеть скатавшуюся тушь, на которую Анатолий решает обратить больше внимания, чем на выразительность её взгляда, прожигающего его.        — Четыре, — поднимает подбородок выше, возвышая себя мысленно, — четыре слова, и, может, ты поймёшь наконец правду, — ему стоит приложить усилия, чтобы не ухмыльнуться на её громкое заявление, но остаётся выглядеть таким же смиренным, готовым выслушать её. — У нас нет будущего.        — Мило, — едва заметно хмыкает мужчина, не сводя с неё взгляда какое-то время, а после поднимаясь с места. Он поправляет пиджак, застёгивает пуговицу и думает, что смотрит на неё в последний раз. — Так похоже на тебя…        Уголки губ растекаются в скромную улыбку. Анатолий смотрит на неё сверху, замечает, как иронично она выглядит с этого ракурса. Растерянная, раздраженная, готовая ему лицо расцарапать от чуждых ему чувств. Мужчина заставляет себя быть беспристрастным, а лицо непроницаемым. Пусть не знает, о чём он думает, её озлобленность на него ему только на руку в этом. Мимо проходит официант, что для него становится знаком о действии.        Алеников не спешит. Забирает свою сумку с документами, кивает ей на прощание, отвернувшись, собирается уйти, но…        — Почему ты снял меня с должности?        …она его останавливает.        Ирина ждёт пока мужчина развернется к ней обратно. Она не делает это нарочно, обыкновенный интерес, который гложет её давно. Раз сейчас всё и так уже потеряно, то почему бы не узнать такой интересующий ответ. Но Анатолий обламывает её ожидания и разжигает ими костёр, от которого пот выступает на лбу.        — Не знал, какими будут последствия, — мужчина касается рукой спинки стула, считая, что удовлетворяет её потребность, ответив честно, несмотря на всю ситуацию.        — Ты предал меня, — Ирина считает, что глупее ответа ей и пятиклассник бы не дал, — Когда ты снял меня с должности, Толя… Тогда ты меня предал.        Мужчина свирепеет. Сдерживает себя только, потому что знает, что всё испортит, если не сдержится сейчас.        — Предал тебя?.. — не ответить ей не может. Последнее слово оставит за собой. — Нет, я спас тебя.        И его фигура начинает плавно скользить, обходя столики, пока не настигает гардероба, а после и выхода. Анатолий больше не хочет задерживаться рядом с ней, быть рядом ещё минуту. Он делает своё дело – даёт ей шанс.        Шанс одуматься и разобраться. Как она прогорела, добывая себе должность обратно, как размылась, словно акварель на бумаге, и потеряла очертания. Он не хочет становится в её глазах тираном, коим она точно его посчитает. У неё ведь есть основания… Есть грёбаная пощечина. Возвращаться к чувству вины снова мужчина не видит уже прока. Он поступает правильно, давая ей свободу.        Пусть разбирается сама, путь командует так, как хочет. Пусть живёт как ей угодно. Он не бросает, не забывает… Анатолий не разлюбил. Он даёт шанс решить самой, что ей нужно и нужно ли.        Пальцы обжигает холод металла, когда Ирина забирает ключи со стола, убирая те в сумку. То, что к ним за всё время не подошел официант, настораживало. Она хмыкает.        Хотел решить всё в нейтральной обстановке… Не оставлять следов.        Она прикрывает глаза, желая переместиться домой мгновенно. Злость испаряется вместе с Анатолием, который оставляет после себя остатки мозаики, которую теперь хочется собрать всю.        У нас нет будущего.        Говорила ли она правду? Значит, да, если он ушёл, оставив тут её одну. Одну в ресторане, одну в квартире и одну на работе, отказавшись курировать её отделение. И что ей делать?..        — Жить, Ира… — вздыхает, покидая насиженное место. — Будем, Ира, жить.        Она и забыть успела, что приехала сюда сразу после смены, которая закончилась в начале ночи. Звонок телефона лишает возможности очутиться дома одной. Вторая смена начнётся сразу после маленького и не самого приятного перерыва.       Может, так будет лучше… 

***

      Стук каблуков, ровная осанка, расправленные плечи и внимательный взгляд – всё то, что является напарниками Ирины уже не первый месяц. Дела идут в гору, с канцелярией наконец удалось разобраться и наладить все поставки и другие нерешённые дела за её отсутствие. За два месяца отделение будто реабилитировалось после сложной операции. Стало прежним.        Ключ скребет в дверном замке, а Павлова позволяет себе выдохнуть, немного ссутулившись. Когда она заходит в кабинет, ключи летят на рабочий стол, шумно зазвенев. Здесь, в её укромном месте, можно никому не врать, не натягивать на себя маску.        Потому что дела у отделения идут отлично, а у неё – паршиво.        Не должно быть так плохо, когда долгожданное «как раньше» возвращается к ней, да ещё и так отлично продолжает идти. Сколько она выстрадала за время без этого кабинета, без этого кресла и без таблички с её инициалами?        Год. Ира год боролась за своё место.        А теперь почему-то не может радоваться. В голове – ей на зло – возникают слова, которые она слышала столько же, сколько и говорила сама: «В погоне за вершиной не потеряй себя». Ира не думает, что потеряла себя. Это было бы сплошной глупостью, будь она в первый раз на этой должности, но ведь нет.        Павлова чётко знала чего хотела и полностью осознавала своё желание. Близкий человек рядом в те моменты не грел, скорее наоборот удушал своим присутствием. Она так хотела вернуться на своё место, не понимала, почему её вообще лишили поста и почему именно он содействовал происходящему.        Я спас тебя.        Спас ли он её? Ира не понимала этих его слов. Откуда Алеников взял, что ей что-то угрожало, чтобы он её спасал? Как можно спасти человека, если тот просто сгорает из-за этого спасения?        Чушь какая-то…        Ирина отодвигает кресло, поправляет юбку, присаживаясь за рабочее место. Щёлк клавиши, и экран компьютера загорается. Несколько уведомлений ярко горят красным, буквально крича ей о своей важности. Женщина отворачивается в сторону. Рука не поднимается, чтобы возобновить работу.        Непонятное клокочущее чувство в груди не даёт покоя. Горячий лоб касается прохладной ладони. Сидеть неподвижно становится невозможным, а в голове не формируются мысли. Что он с ней сделал…        Свалить вину хочется неистово. Увидеть бы его сейчас и сказать всё, что она думает о нём в эту самую минуту и что считает насчёт его глупых слов. Возникает желание увидеть нахальное выражение лица. Такое, чтобы аж руки зачесались стереть эту наглую ухмылку… Просто, чтобы перевести эмоцию на него и не погореть в ней самой.       Но его нет, и она это помнит. Анатолия нет здесь, он не закреплен за этим местом даже формально. И дома её не ждёт, и она его не будет, потому что вторая связка ключей пылится на тумбочке в прихожей уже два месяца.        Спроси её три месяца назад, чего она хочет больше всего, и Ира сказала бы о желании вернуть свою должность заведующей. Спроси её кто-либо прямо сейчас… Главным желанием было бы избавиться от раздирающего чувства, что она где-то всё-таки промахнулась.        Ощущение такое, будто не в своей она тарелке, не на своём месте. Но она же на своём, на своём родном и любимом, что ж не так-то!…       — Дурость какая-то! — Ира хлопает ладонями по столу, поднимаясь с кресла. Сбежать из больницы хотелось до ужаса. Повезло, что до конца смены оставалось каких-то полчаса… Она планировала задержаться и поработать ещё, задержаться и постараться улучшить дела отделения ещё больше, но…        Машина такси забирает её уже через десять минут. Дорога до дома оказывается долгой. И задумчивой. Как так получилось, что она совсем не может разобраться в том, что именно ей так мешает, но хочет кричать от безысходности, накрывающей с головой?        Убежать, забыть, спрятаться.        Снова стук каблуков, опять дверной замок, но теперь другие стены. Пальто норовит сползти с вешалки, но женщина закрывает шкаф раньше, чем это происходит.        Заглушить, заставить утихнуть.        Внезапная мысль простреливает голову. Ноги сами несут к буфету, а руки открывают дверцы. Стеклянная бутылка, чёрная этикетка, на вид притягательная и красивая. Главное – полная янтарной жидкости. Забыть.        Павлова уже не помнит, как достала стакан и было ли это ещё перед открытием спиртного или после. Да и важным это совсем не представлялось, потому что прошедшие два месяца смогли выжечь ее изнутри. Сначала так медленно и незаметно, что она и не чувствовала, не догадывалась и была довольна положением дел. Радовал съезд Анатолия, возвращение должности, золотой состав её отделения и ни одной проблемы. И переезд Кривицкого в Израиль тоже радовал.        В какой-то момент даже показалось, что надо завязывать с этой вещицей под рёбрами. А вправду ведь: кто знает, что ей на самом деле нужно? У неё столько раз всё по проваленному сценарию шло, а теперь впервые ясно. Действительно могло быть так, что ей одной лучше. Она привыкла справляться в одиночку, одна достигать целей. Общения хватает в коллективе, заботы и внимания – там же. А остальное и вовсе не заботит.         Тогда казалось именно так. Но осознание, что ей только померещилось, пришло быстро. Когда мрачные мысли стали сжирать её размеренно и стабильно, пробиваясь в сознание и давая знаки.        Каждой твари по паре. Даже в крылатых выражениях с не самыми лучшими формулировками один смысл. Которого Ирина не хочет понимать.        Алкоголь плещется из бутылки в стакан. Переливается от света и одним своим видом манит. Она выпивает залпом, будто бы с горя. Чувствует, как алкоголь проходит весь путь до пищевода и как прожигает горло, распространяя тепло.        Стало легче.        Утихло, сбежало, забылось.        Возможно, теперь Ирина может понять Анатолия и его способ бежать к спиртному, вместо того чтобы бороться. Сейчас понимает, что есть вещи, бороться с которыми просто невозможно. Только пытаться сбежать или ослабить силу их воздействия на тебя.        Но это не отменяет того, что Павлова злится на него. Ведь он снова в её мыслях, настиг её там и твердит ей:        Я спас тебя. Я спас тебя. Я спас тебя.        — Да когда ты, чёрт, это сделал! — со злости дёргает рукой, выплескивая остатки второго стакана на журнальный стол. — Даже здесь мне всё портишь.        Ирина понимает, что её сумасшествие достигает апогея. Потому что хочется задать себя пару миллионов вопросов и наговорить чуши в пустоту, пока никто не слышит.        Потому что признавать Ира не хочет. Хочется, чтобы кто-то слышал. Он слышал и был здесь. Как и должен.        — День был муторный, — прервать войну в своей голове может только вслух. — Пора спать… — поднимается с дивана и уходит в спальню со стаканом в руке. Сон без сновидений – оказывается, вот как зовется сокровище. 

***

      Злость, оказывается, может утихать очень долго. Ира усваивает этот опыт, потому что только в феврале окончательно успокаивается. Спустя четыре месяца.        Почему же злится?        Потому что не понимает. А если объяснять просто, то злоба накапливается в ней целый год и выходит наружу, когда она получает своё. И Павлова действительно не понимает его действий. Неужели было так трудно вернуть ей её должность и не тянуть эту удавку столько времени?        Хотя возникает и мысль о том, что его эмоции могли теребить ещё дольше. Сколько он копил в себе заботы к сыну и сколько сдерживался, чтобы Толику было хорошо. Конечно, потом это взрывается.        Женщина думает и о том, что могло бы быть, не сдерживай они себя так и не доводи до точки невозврата. Могло же быть по-человечески и без такого финала!       Могло быть без: «У нас нет будущего».       Когда эмоция начинает тлеть и затухать, Ирина тратит много времени на то, чтобы просто размышлять. Решает в себе этот кроссворд, собирая мозаику из ответов. На многие свои вопросы ответить получается не так тягостно.        Почему он так поступил с ней? Тоже злился. Не знал, куда деть эмоцию, и правда не догадывался о последствиях решения. Может, и не думал в моменте о будущем, полностью отуманенный чувством.        То, что ставило её в неловкое положение: почему так много думает о нём? Анатолий ушёл, оставив на своем месте неразгаданный кроссворд и не доведённые до конца дела. Она корпела над ними, решала и разгадывала загадки другого человека, поэтому и возвращалась к нему мыслями.        Почему столько злилась? Ненавидела его за все принесенные ей проблемы. За то, как смешал её с грязью, а потом решил просто оставить, никак не оказав помощь. И ненавидела, что он был всюду. В её доме, где не было ни одной его вещи, но остались воспоминания и запах. На работе, где ей было привычно внезапно различить его фигуру среди других. И жутко бесило, что, даже уходя, он оставил за собой последнее слово.        Я тебя спас.        «Нет, ты не спас меня. Ты лишь отправил меня в ад, который длится второй год,» – собственный голос режет уши.        Наверное, такой ответ был бы истинным. Тем, что она думает обо всём этом.        Без него было трудно, но и его возвращения Ира не ждала. Что Анатолий мог сделать? Ухудшить и так плохое состояние и испариться в ночи? Ударить её?.. Пощёчина в ординаторской запомнилась сильно, болело потом долго. Не щека, болело где-то глубже под рёбрами в окружении мышц и крови. Было страшно думать о продолжении…        Но также Ирина хотела простить. Хотела забыть и не возвращаться больше к этому недоразумению, не раздувать его в главную трещину между ними. Потому что, пока жила одна, прочувствовала это желание ударить кого-либо. А его хотелось в особенности. Почувствовала себя на его месте и поняла это глупое оправдание: «С горяча».       Если бы она его ударила, то это считалось бы нормой. Просто не сдержалась. А если он её ударил, то так же не выходит. Даже если причина у них одинаковая.        И женщина была согласна с таким правилом, потому что так всегда было, что мужчина защищает, а не наоборот. Он сильнее и должен сдерживаться, но… Искреннее раскаяние разве не даёт понять, что и мужчина имеет шанс на ошибку?        Тем более она простила его сама. Без его принуждения, без мольбы. Правда, должность свою под такую оплошность ловко вернула, но та ей по закону принадлежит. Или всё таки нет?…       В кабинете душно. Также ощущается работа за столом, закончить которую хочется уже не первый час. Из-за проблем внутренних внешние только отвлекают и подбрасывают раздражение. Закрыться в комнате и закончить мозаику – вот единственная потребность. Разобраться в себе.        — Уволюсь к чёртовой матери… — шепчет Ирина, когда в очередной раз ошибается в заполнении бланка и понимает, что снова придётся переделывать. С бумажками легче, ошибайся сколько вздумается.        Сказанное пронзает. Женщина замирает над рабочим столом, медленно отодвигается от него и одним движением откидывается на спинку кресла. Никогда себе не позволяла произнести подобное, даже на подкорке такие слова не возникали. Ира никогда не задумывалась о таком и уж тем более не хотела этого. Или просто не задумывалась всерьёз над тем, чего вообще хотела.       Нужно сделать перерыв. Павлова поднимается, упираясь руками в край стола, и опускает голову вниз, повиснув на своих же руках. Ещё способа проветрить быстро голову не знает.        Через время кровь притекает к голове и женщина поднимает её, проведя круговые движения, чтобы разогнать усталость. Взгляд медленно перемещается по помещению, снова осматривая знакомые до дыр нюансы. Кофемашина, диван, шкаф, дверь, стеллаж с книгами и документами, цветок.        Плечи опускаются, пальцы отбивают ритм по дереву. Губы приоткрываются, выпуская из лёгких воздух. Немного отпускает, но не достаточно, чтобы вернуться к работе. От досады хочется смять пару документов под ладонью.       Нужно ли было разрушать всё вокруг себя в погоне за этим местом под солнцем? И действительно ли оно под солнцем, раз ей так холодно?        В голове снова поле битвы. И хочется угомонить нервы. Привести в норму бешеный пульс, который чувствуется во всём теле. Ирина концентрируется на этих ощущениях, и мир вокруг сокращается.        Она снова присаживается и ещё раз изучает свой кабинет. Останавливается глазами на одном из кресел напротив неё, в которое всегда присаживался Анатолий. Будто выбрал себе удобное место и как кот решил больше не изменять себе.       Многое вокруг напоминало о нём. Например, тот же стеллаж с книгами, за которыми раньше был спрятан тайник с подаренным алкоголем. Это буквально начало из знакомства. И диван, на котором он после отсыпался, а через время она успокаивала его эмоции после потери сына в её отделении. И сама же потом на нём давилась сладостями, когда снятие её с должности осталось под вопросом.       Было как хорошее, так и плохое. Но сейчас Ирина не могла отрицать, что захотела его увидеть. И не ради того, чтобы просто скинуть на него свои эмоции и остыть. А просто так. Ей, если подумать, и идти больше не к кому. Друзей не было, коллег не хотелось напрягать и глупо мяться на их пороге, не зная, что она там делает. О Кривицком болеть не хотелось, да и поддержка это не то, чего хотелось в данную минуту.       С Алениковым было иначе. Они оба очень уж… Сдержанные. Привыкшие держать эмоции глубоко в себе и под десятью замками. Ему повезло тем, что раскрепощенность очень помогала произносить вслух многие вещи. Но лицо могло быть таким же беспристрастным или вовсе раздраженным каким-то… С ним было сложно, ну а она вовсе вслух никаких вещей проговорить не могла. Ей на это времени нужно было много. Чтобы убедиться и уверится в правильности.       Может поэтому желание его увидеть было в ней таким сильным. Хотелось встретится с кем-то таким же, как и она…       Уехать. Ей не хочется говорить «сбежать», ведь бежала она всегда от него, но не в этот раз. Сегодня хочется поехать к самому страху на ужин, посмотреть в холодные глаза и увидеть, растопится ли в них лёд. Павлова ухмыляется своей внимательности и крайней памяти, благодаря которой запоминает адрес Анатолия, когда тот случаем проговаривается о нём. Мысль, что он мог съехать, не беспокоит: так она хотя бы проветрится по морозу и одумается.        Стук каблуков, звонок, три поворота в дверном замке – и дверь открывается.        — Здравствуй, — говорит Анатолий после того, как полностью рассматривает её лицо, будто убеждаясь, что это она. Никакого удивления… Словно он знал, что она придёт, и ждал этого момента.        Видимо, она опять опоздала.        — Здравствуй… — на выдохе произносит Павлова, стоя всё ещё в подъезде. Поддавшись не первому порыву за сегодняшний вечер потягивает руки, хватаясь за лацканы его домашнего кардигана и подтягиваясь сама, коснувшись его губ в немом поцелуе. Сначала мёртвом и безжизненном, пока Алеников не прикасается к её губам в ответ.        Ждал. Знал. Откуда?..       Кровать проминается под ними. Приоткрытое окно уже обдаёт лёгким ветерком и прохладой. Анатолий не отпускает её губы, не даёт забыть это ощущение поцелуя. Отодвигается от неё, расстегивает пальто, но возвращается, чтобы губы соприкоснулись, чтобы между ними стало теплее от трения.        Сказать ей хочется неописуемо много. Подкрепить сарказмом, напомнить об этом ощущении и узнать, соскучилась ли. Он догадывался, что рано или поздно такое случится. Что в полной разлуке у неё не выйдет быть постоянно. Ирине нужно будет увидеть его, чтобы прийти к решению, прийти к ответам, и он это понимал. Но причина её приезда всё равно гложет…        Она красивая. А он соскучился по ней. По этому ощущению её присутствия рядом, по голосу, по формулировке предложений и по этой гордости отвратительной. Не хватало.        Руки сообща раздевают друг друга. Анатолий не задерживается для того, чтобы сбросить на пол её верхнюю одежду, оставляя пальто и шарф под ней. Каждая пуговица блузки скользит по его пальцам, быстро открывая доступ к главному. Взгляд задерживается на белой коже живота, на ключицах и кремовом бюстгальтере, охватывающем аккуратную грудь. Идеальную для него грудь. На губах чувствуется мелкий зуд, потому что прикоснуться к ней хочется везде, пока она здесь, рядом с ним. Настоящая и живая.        Но он сдерживает себя. Не должен отпускать её губы, давать ей возможность забыть это ощущение поцелуя. Это слишком важно, потому что внутреннее чутьё подсказывает, что Ирина растворится также, как и появилась. Женщина проваливается под лёд, в глубокую негу, отчего её взгляд туманится, а губы расплываются в полуулыбке. Она закидывает обе руки на плечи Аленикова, обвивая его шею и ограничивая движения, отчего у Анатолия мурашки бегут по спине.        Юбку с неё снимает вместе с колготками и бельём. Не глядя, на ощупь. Она ёрзает под ним на подкладке собственного пальто, не находя себе нужного места. Анатолий видит, что она на грани. И всё из-за него…        Он шумно выдыхает, опыляя её ушную раковину, когда наконец прикасается к ней. Влажная, горячая, подрагивающая от одного лёгкого прикосновения и не умеющая усидеть на месте. Особенно в такие моменты.       Его руки везде. Он уверен, что делает с ней именно то, что нужно, потому что женские бёдра виляют из стороны в сторону, приоткрытые губы обнажают зубы, прикусывающие кончик указательного пальца, но сдавленные стоны всё равно слышны. Ему сложно собраться. Как бы он ни любил признавать такие моменты, но… Ему хорошо с ней и без этого.        Секс это не то, что ему сейчас нужно в первую очередь. Точно не так, как это сейчас нужно ей.        На него четыре месяца тоже влияют, он тоже думает и тоже нуждается в разгадке. Но не от него зависит. Он скучает по её присутствию рядом. По запаху её духов, по глазам, которые смотрят на него с издёвкой, но внутри них он видит это искрящееся чувство искренней привязанности, которая перетекает в большее. Это ему нужно, не секс. Но сейчас важны её нужды, намного сильнее его.        Она цепляет его взгляд, заставляя не отводить его, просто впивается этими зелёными глазами в его внутренности, и он даёт ей необходимое. Ему удаётся справиться с домашними брюками и бельем одной рукой, пока вторая, обхватив её шею сбоку, помогала в поцелуе.        Быстрый секс. Недолгий, без часовой прелюдии и без игр. Потому что она была готова ещё в машине такси, ещё на пороге его дома и уже от первого поцелуя. Ей это нужно. И он удовлетворяет эту потребность, потому что большим помочь не может.        Знает, что та запуталась. Немного потерялась в своих желаниях и в странном чувстве привязанности, коим его наверняка даже не обозначила. Потому что запугана близостью. Страх обжечься, быть брошенной, огорчённой или целиком разбитой. Втоптанной в грязь боится остаться… Знает, каково это.        И Анатолий понимает её. Он бы очень хотел просто быть рядом, пережить вместе, разобраться и справиться сообща. Но не с её темпераментом, не с этим характером. Скажи он ей любое своё предположение, она же высмеет и даже не подумает о сказанном серьёзно. А он терпеть не может такое, он не Кривицкий и как тот не сможет. У них так не получится.        Но не значит, что не получится совсем.        Да, больно. Да, тяжело. Но ради чего-то дорогого можно и жизнь потратить, покорпев над загадкой.       Им сейчас порознь лучше. Анатолий даёт ей возможность уйти и не вернуться, даёт этот шанс, но женщина им не пользуется. Сама приходит, без намёков и давления. Его тошнит от мысли, если она придёт к нему вынуждено.        Темп набирает обороты, обоюдные стоны заполняют пространство вокруг. Ни один из них не сдерживается. Анатолий хрипит от переполняющего его возбуждения и оттого, что чувствует, как в зоне паха всё напрягается, начиная ныть. Он близок и о ней по её виду может сказать тоже самое.        Ирина проваливается под воду полностью. Глаза то закатываются, то вовсе закрываются, ощущения расплываются и смешиваются в одно месиво, отчего голова кругом идёт. Она видит, как соприкасаются их тела, как его грудная клетка напрягается и каждая мышца становится каменной. Он убирает одну руку от её лица, и щеку Ирины сразу же обдаёт холодом. В свете уличных фонарей разглядеть досконально друг друга сложно, а ей его тем более.        Павлова закидывает голову назад, выставляя шею напоказ, когда чувствует, как начинает пульсировать влагалище. Комок эмоций уходит вниз, живот напрягается, и разрядка настигает её вместе с гортанным стоном, переходящим в крик. Он догоняет её, но отстраняется в последний момент, рывком перемещаясь на другую сторону кровати. Женщина может услышать, как громко он дышит.        Его выдержкой можно восхищаться.        Ирина перекатывается набок, поджав ноги к телу. Стало грязно. Чувство эйфории осталось у неё в теле, но желание было удовлетворенно от чего пришло понимание, что ещё рано. Ощущения его присутствия рядом и её обнаженности раздражали и вызывали то же желание избавиться от них, что и раньше.        Домой. Ей срочно нужно домой.        Анатолий зарывается лицом в постельное белье, не заботясь о том, чтобы как-то прикрыться. Знает, что она не посмотрит. Мужчина сдерживает себя, давая ей всё ту же свободу и начиная думать, не скатывается ли это в сплошное использование его, но… Если так нужно, чтобы всё вылилось в их обоюдные отношения, то пусть пользуется.        «У нас нет будущего» – звенит у него на подкорке все четыре месяца. А если правда нет? Если он старый дурак, зря надеявшийся и полагавшийся на свой опыт?        Входная дверь захлопывается от сквозняка. Анатолий поднимается, возвращает на место домашние брюки и закрывает щелку окна, попутно видя, как стремительно Ирина убегает от этого дома.        Он подождёт ещё.

***

      Поток горячей воды прогревает замерзшие пальцы. Ирина настраивает температуру, немного убавляя, но оставляя воду горячей. Отходит от ванны, оставляя ту набираться, и обращает взгляд в зеркало, рассматривая размазанную тушь вокруг глаз и обветренные губы. Да, она чувствует себя расслабленной и пыл немного утих, но когда уходит одно, то на его место встаёт другое.        Желание смыть с себя его руки. Содрать вместе с верхним слоем кожи, чтобы фантомные ощущения не преследовали.       Она может сравнить себя с сумасшедшей, потому что очень быстро меняет к нему чувство. Из одной крайности в другую. Это неправильно.       Ступни первыми привыкают к температуре воды. Женщина присаживается на край ванны, чтобы дать телу привыкнуть. Постепенно опускается до пояса, зачерпывает воду согнутой ладонью и обливает плечи, с которых струи воды стекают всё ниже. Потом медленно, держась рукой за край ванны, окунается по шею. Горячая вода забирает неприятное ощущение дискомфорта и будто бы дезинфицирует её, убивая все напоминания об этом…        Срыве.        Вот как Ира может назвать случившееся. Это был срыв, её эмоциональный срыв, который потребовал от неё этого, и она послушалась. Пошла на поводу эмоций и не жалеет о проделанном. Всё так же проводит ладонями по телу и думает о том, как отламываются кусочки отпечатков его рук, но не жалеет, что они на ней есть.        И правда свихнулась что ли?…       Вода всё ещё прозрачная, искажающая отражение и привлекающая. Волосы наверняка пахнут им. Пахнут последствиями того, что они натворили. Она сжимает руку на краю ванны, вдыхает побольше воздуха и, закрыв глаза, погружается под воду.       Перед глазами всплывают отрывки событий паручасовой давности. Ирина расслабляется, погружается в эти воспоминания, отдалённо чувствует, как пузырьки воздуха касаются крыльев её носа и взлетают вверх, лопаясь на поверхности. Рука, державшаяся за керамику, скользит от воды и в итоге соскальзывает. Женщина теряет опору и, встрепенувшись, резко выныривает, хватая ртом воздух и расплёскивая воду за края ванны. Волосы липнут ко лбу и щекам, глаза едва ли видят сквозь капли воды и светлые пряди. Она проводит рукой по лицу.        Реальность пронзает насквозь.        Ира тянется за шампунем, открывает крышечку, чувствуя холод ладонью. Волосы намыливаются с первого раза. Она массирует кожу головы, прикрывает глаза, желая успокоиться после небольшого происшествия.        Но сквозное отверстие завывает, и ей приходится обратить на него внимание.        Женщина осознаёт, что не помнит самого полового акта, только его наличие и отдаленное наслаждение от оргазма. Но то, что она помнит, вызывает тревогу…        Вот его глаза, в которых отражается свет уличных фонарей. Они переключаются и поблескивают, глядя на неё, и она, не опуская взгляд, может сказать, что Толя скромно улыбается. Ира помнит, как он дышит прямо возле её уха, как мурашки бегут по ушной раковине, вызывая щекотку, и она… Хихикает, уворачиваясь от незапланированной ласки. Запоминает, как раздуваются его крылышки носа, когда она приближается к оргазму.        Она лежит там и большую часть времени не видит ничего, кроме потолка и смазанных обрывков, потому что не в состоянии проявлять свою внимательность, но в те редкие моменты, когда взгляд фокусируется, а мозг вновь работает, Ирина запоминает очень… интимные вещи.        Вещи намного интимнее всего того, что происходит между ними в этот момент. Его ухмылку, которую, как бы ни старался, сдержать полностью он не может, его рваные выдохи и хриплые тихие стоны, показывать которые он не любил никогда.        Она будто занимается сексом не с ним, а с его душой. И это пронзает её.        Такое странное и студенистое чувство, оставляющие осадок в лёгких, замедляя дыхание, появляется в ней, пока женщина укутанная в халат вытирает волосы. И не нужно много времени, чтобы Павлова поняла, что это за осадок. Потому что кроссворд теперь полностью разгадан, а мозаика из данных ответов теперь собралась. И пришло понимание…       …Она на распутье.       И на чаше весов в этот раз находится, казалось бы, такой банальный выбор, который очень коротко можно определить, как карьера или семья. Но если копнуть слегка поглубже, то всё не так просто.        Она так желала этой должности, так жаждала. И хотя эта песня надоедает даже ей самой, но Ирина не может её прекратить, потому что это, чёрт возьми, правда. Безумно сложно принять, что то, чего ты так сильно хотел, в момент, когда ты его получил, теряет свой смысл.        Павлова доказала самой себе, что может занимать эту должность, может её вернуть и может управлять этим отделением. Но имело ли это такой большой смысл, который она в это вселяла, на самом деле?        Нет. Теперь понимает, что нет.        Да, она ещё раз убедилась в своей правоте на практике. Ведь экстренная хирургия блистает под её руководством, работает как часы. Но есть ли в этом то сокровенное, в чем заключается смысл жизни?.. Нет.        Сейчас и действия Анатолия как-то проясняются, в голове светлеет. Так быстро, вот так, за один вечер… Но до этого прошло ведь столько времени… Более года ради того, чтобы она поняла наконец, что не работа даёт силы и почву под ногами, не должность заставляет ходить лёгкой поступью по земле.        Всё это дают люди. А в её случае всего лишь один человек, которого она, к своему несчастью и раздражению, любит.        Когда ты влюблён в человека, ты не обращаешь внимания только на мелочи, ты смотришь на всё вширь, подкрепляемый самоощущениями своего организма и тела. А Ирина чувствовала только возвышенность, расслабление разума и то, как сердце налаживает ритм, когда её тело соприкасается с ним.        Это больше, чем влюбленность. Это любовь. В своём грязном виде, потому что ненависть к Анатолию никуда не исчезает, может, даже становится чуть больше, потому что хочется побранить за именно такое решение в её сторону и за то, что рядом не был, а оставил одну проходить через убивающее чувство и собственноручную терапию. Но она также знает, что по-другому бы не вышло.        По-другому всё не закончилось бы счастливо, а привело бы их обоих к саморазрушению, пока один из них не выйдет из игры.        Алеников поступил умно… Она бы даже сказала, что мудро, но ему скажет, что ненавидит его сдержанность. Потому что в этом все они. Ведь и он её ответом не обделит, последнее слово всегда оставит за собой. И эта маленькая фантазия вызывает улыбку на лице.        Потому что это они.        Левая рука подминает халат у ног, чтобы было удобнее сесть на стул, а правая держит листок бумаги и ручку. Попутно включенный чайник начинает громко фырчать, создавая приятный фон. С бумажками и документами Ирина «на ты». А заявления уж тем более никто лучше неё заполнять не умеет. За такой стаж работы, такой опыт и кресло заведующей экстренной хирургии… Чего она только не умеет.        В верхнем правом углу адресат, а после, посередине, само слово «заявление». Первая строчка гласит: «Я, Павлова Ирина Алексеевна, заведующая отделением экстренной хирургии НИИ Склифосовского, прошу уволить меня по собственному желанию…»        Наверное, чтобы принять такое решение ей понадобилось бы несколько лет раздумий, пока она не убедится, что поступает правильно. Но сейчас после таких продуктивных, в плане её самопознания, четыре месяца ей это не нужно. Она просто ставит его выше.       Работа не заканчивается на Склифосовском и на этом отделении. Сколько в мире таких золотых составов? И может где-то в коллективе не хватает именно её, чтобы стать именуемым золотым составом отделения… Это оказывается намного проще. Вот так отпустить и попрощаться с тем, что раньше было для неё атмосферой.       Но груз, который тянет тебя только ко дну и мешает со временем обременяет. И отпустить иногда правда легче, чем продолжать тянуть. Главное понять, что именно отпускать.       И Ирина не сомневается в своём выборе… Потому что любит.       Кипящая вода чуть ли не выбрызгивается за края подпрыгивающей крышки электрочайника. Всегда удивляла малость затраченного времени на кипячение воды. Ирина наклоняется над листком, ставя дату и свою подпись, ни на мгновение не задумываясь, чтобы ещё что-то исправить или передумать.        Потому что она уже решила.        Лист отъезжает в сторону, а женщина поправляет халат, идя к кухонному шкафу, чтобы достать кружку и выпить ромашковый чай прежде, чем окунуться в самый отрадный сон за последние четыре месяца. 

***

      Машина спокойно поворачивает, заезжая в небольшую деревню. Здесь это слово в корне отличается по смыслу и вызывает совершенно другие эмоции. В таком месте становишься единым с природой, даже если не хочешь. До города не так далеко, как изначально подумала Ирина. Пока видны одни плюсы.        Женщина пригибается в авто, чтобы лучше разглядеть вид перед ними. Вокруг всё покрыто зеленью, небольшие холмы и разбросанные по местности домики. Больше напоминает дачный центр, куда в Москве обычно съезжаются люди на летний сезон. Но здесь всё иначе, люди тут живут на постоянной основе, работая в городе и возвращаясь сюда после трудового дня.        Это действительно напоминало определение дома. Место, где ты забудешь о всей шумихе города и работы, оставишь её позади себя, пока будешь ехать домой и вдохнешь полной грудью воздух, потому что экология здесь была на высоте.        — Одни плюсы… — медленно проговаривает она, крутя головой, чтобы рассмотреть и увидеть больше.        — Да, здесь хорошо, — улыбается Анатолий, выезжая на прямую дорогу к их дому. Стало находкой, что недавно отстроенный здесь дом был по приемлемой цене и приятным расположением от города, в очень уютном месте. Сам дом в отдалении от всех остальных домиков, окруженный деревьями и с собственным садом на заднем дворе.        Ирина переводит взгляд на профиль мужчины, соглашаясь с его словами. За весну женщина меняет своё мнение о мужчине ещё больше. Тогда в ванной приходит именно её желание и согласие быть с ним, её осознание и принятие собственных чувств, но… Отношения – это двое. И о такой же готовности Анатолия ставить её выше всего она узнаёт очень просто…       Он переезжает в другую страну вместе с ней. Стоит ей открыться сильнее и откровенно озвучить ему свои мысли, в которых проскальзывает желание полностью сменить обстановку и начать жизнь вместе с ним в другом месте, как он тут же озвучивает ей предложение уехать в Швейцарию. Он там уже жил и не один год, знает все нюансы и… Почему бы не сменить климат, а не только дом? – озвучивает он ей. А женщине и сказать почти нечего.       Это для неё так сильно. Ещё одно глобальное решение, меняющее жизнь в корне. Другой менталитет, другие люди, другие традиции, другой язык.       Но для новой жизни нужна и новая страна, – шутит он, пытаясь отогнать её тревогу в тот вечер. Ира не думает долго, хватает одной ночи, чтобы ещё раз капнуть в себя и у солнечного сплетения найти ответ, что она готова к такому. И не пожалеет.       Когда они подъехали к дому и начали парковаться, она с восхищением успела рассмотреть новое место жительства. Видеть такое было нормой только на обложках журналов или в красивых зарубежных фильмах, а не возвращаться в такое место после работы.        Но жизнь в Швейцарии была таковой для многих, и Ирине оставалось только узнавать о новых устоям. Ещё по прилете в самом аэропорту женщине пришлось выслушать иностранных языков столько, сколько она за всю жизнь вряд ли слушала. Пришло принятие, что с её знаниями язык придётся подтянуть.        Стоило ли всё это затевать на старости лет? Зачем?.. Чтобы жить – так отвечала Павлова, когда глупые вопросы сыпались на неё градом от незнакомцев и знакомых. Мнение других не волновало. Как и переезд в другую страну. Был только интерес и готовность к новому, а значит… Всё она сделала правильно.        Анатолий удаляется к дому, чтобы проверить пункты договора и поставить подпись на финальных бумагах. Его, должно быть, там уже ждут, а в мыслях Ирины не было ничего, кроме желания разобрать вещи и вымыть всё, чтобы начать жить в новом месте.        Она спокойно смотрит за удаляющейся спиной мужчины, а после осматривается вокруг, не имея изначально желания присутствовать при бумажной волоките. Рассвет ещё только должен наступить, но здесь уже очень красиво. Ночь ещё не полностью ушла, и вся деревня окутана мелким туманом, все в такое время кажется немного более приглушенным, другим… Зрелище завораживает.        Через дорогу от дома видно большое озеро. Она не знает, купаются ли в нём, но сама точно не собирается. Несмотря на то что уже май, погода точно не для плавательного сезона. А вот одинокая лавочка вблизи озера очень даже привлекает взгляд. Ирина разглаживает ладонями складки на брюках, переходя дорогу.        Анатолий выходит на крыльцо, улыбаясь словам риелтора. Пожимает ему руку в последний раз, наблюдает, как машина уезжает, и ищет взглядом Иру, которая должна быть где-то рядом, но… Он видит её спину и собранные волосы вдалеке, Павлова сидит на скамейке. Решает, что отдохнуть после долгой дороги и перелета — неплохая идея.        Она чувствует, что он сел рядом, но никак не показывает этого. Продолжает смотреть на спокойную гладь воды и растворяться в полудреме. Ей здесь спокойно…        — Всё подписал? — всё же поворачивается к мужчине, упираясь ладонями в край скамьи, тем самым немного размяв мышцы.        — Всё, — кивает, наклоняя голову в её сторону, — дом по всем бумагам наш, и теперь можно забыть о бюрократии. Ну я надеюсь, что навсегда… — он ухмыляется.        Ирина тихо смеётся от его слов. Всё самое сложное позади. Это радует.        — Как тебе дом? — буднично спрашивает Алеников, оборачиваясь назад, чтобы снова взглянуть на него.        — Отлично, — несколько раз кивает, повернувшись, чтобы посмотреть туда же, но переводит глаза на Толю. — Правда… Здесь всё прекрасно. Даже слишком красиво…        Казалось бы, что она расстроена или чем-то опечалена. Но Анатолий знает, как перелёт влияет на женщину, и знает, что та просто уставшая, как и её голос. Всё так же всё понимающая и более чем разумная, но немного… Не осознавшая, потому что для этого нужно больше времени.       — Ладно, — с ухмылкой на губах он кивает. — Закрой глаза, — просит мужчина, наблюдая, как эмоция расслабленности сменяется на её лице настороженностью и интересом.        — Зачем? — простой, немного глуповатый вопрос, но она всё равно задаёт его.        — Увидишь… Закрой, — кивает, как бы намекая, чтобы она повторила за ним, прикрыв веки. Ира смотрит на него с полминуты, потом зелёные глаза закрываются.        Мужская рука тянется в карман жилетки, которая в общем-то вся состояла из карманов и была более чем удобной всё это время. На лице женщины не проскальзывает ни одной эмоции, и он догадывается каких сил ей стоит сдержать себя, потому что через мгновение просит её посмотреть на него.        — Это… — он начинает медленно, дождавшись пока она откроет глаза и не отпуская её руки из своей. — Моё предложение. Руки не обещаю, но сердце уже и так твоё…        Ирина рассматривает свою ладонь в его руке. Безымянный палец обхватывает простая тоненькая полоска из золота, но с его подписью: голым камнем прямоугольной формы, который весь сияет под солнцем. Не жмёт, не спадает, идеально сидит и не напрягает по весу. Последнее, видимо, говорит её ответ за неё. Он весь обхватил её и уже давно, а кольцо на пальце только покажет это ещё раз. Узаконит то, что они творят друг с другом.        — Мило… — встречается с ним взглядом и почти физически ощущает, как тот сжимается, ожидая продолжения. — Очень похоже на тебя, — мягкая улыбка касается её лица.        Сдержанные… Губы Анатолия подрагивают в едва заметной улыбке. И без чёткого ответа ему все ясно.       — Это золото, — зачем-то произносит Анатолий. Наверное, чтобы прогнать неловкое молчание. — Не люблю новаторства. Посчитал, что тебе будет комфортно с обычным. Классика. Но… С моим личным подтекстом.       — Правильно посчитал. Знаешь, классика – это хорошо. С подтекстом ещё лучше… — улыбка касается её лица, освещенного ранними лучами.       Он отпускает её руку. Оба замолкают, просто смотря вокруг себя, и боже… Это лучше любого кинематографа… Видеть такое своими глазами.        — Ну давай, — говорит она, жмурясь от солнца, которое только начинает выглядывать и приносить с собой утро. Толя одаривает её недопонимающим взглядом. — Говори, что так хочешь.        Тоже знает его. Видит, что ему есть что сказать, но он выжидает момент. Она сама ему его предоставит, чтобы он точно не сделал ошибку.       — Четыре слова, — после недолгого молчания говорит он. Серые глаза находят зелёные, чтобы прочесть, что она поняла, о чём он. Предвестник улыбки уже опускается на лицо женщины. — Будущее у нас впереди.        И Ира отчаянно кивает ему, не находя сил, чтобы выразить чем-то большим своё согласие с его словами. Сдержанность. То, что иногда им даже мешает.        — Толь?.. — зовёт она, чувствуя, как солнце согревает кожу. Мужчина, который откинулся на лавочку, поворачивает к ней голову. — Ты меня спас. — говорит она, так и не повернув к нему голову.        Потому что таковы они. Слишком сдержанные друг с другом, когда дело доходит до чего-то сокровенного. Чего-то, что касается души.        И я тебя люблю – так и осталось несказанным им в ответ.        А рассвет, не обращая на них внимания, наступал. Солнце проклёвывалось сквозь туман и сероватые облака, освещая лучами крыши домов и нескольких ранних пташек-жителей. Они остались посидеть ещё немного, отдохнуть от того, что они оставили за своими спинами.        А тем временем утренние небеса расчищали для них новое-старое начало. В новом месте, но со старыми ими. Такими же, как и до этого, но определённо шагающими вперёд и становившимися лучше… Потому что разобрались в себе.        Пусть отдохнут ещё немного перед тем, как вступить лёгкой поступью в это новое. Ведь они будут скучать друг по другу вечно. Как солнце скучает по луне в свете утренних небес. Но они немного поломали традицию…        Они будут рядом и ночью, и днём, и на закате, и на восходе. И в первых лучах утренних небес, уносящих за собой тяжесть пройденного, оставляя только приятное послевкусие… Ведь этот путь проделали они, и оглядываться на него, стоя на достигнутой вершине, всегда отрадно.        — Мой знакомый сообщил мне, что в нескольких больницах города нуждаются в хороших сотрудниках, — говорит он, сам глядя на озеро, но всё равно подглядывая за её реакцией боковым зрением.        — Я думаю, что хочу устроиться туда сама, — ведёт линией плеч, глубоко вздыхая и не удерживая лёгкую ухмылку. — Знаешь, что-то вроде самой дождаться повышения за реальные заслуги и всё такое… — сталкивается с серыми глазами, повернув голову совсем немного. На лице Анатолия расплылась наглая ухмылка.        Потому что в этом все они.