За всё нужно платить

Она знала, что всё было бесполезным. Её жалкие попытки всё изменить не имели никакого значения, это было пустой тратой чужого времени, ведь совершенного не изменишь и времени, потраченного на него, не воротишь. Зачем? Она задавалась этим вопросом с тех самых пор, когда её жизнь свернула в тёмный непроглядный переулок, изменившись на сто восемьдесят градусов. Сначала она была обычным капризным ребёнком, которому казалось, что он — пуп вселенной, центр окружности, сердце громадного организма под названием общество и в целом единственный человек, достойный внимания всемирного масштаба на этой бренной земле. Как глупо! Как эгоистично и жалко! Верно, именно это слово описывало во всех красках её сущность. Жалкая. Она пыталась приглушить свой внутренний голос и совесть, которые говорили, что все её действия только подтверждают подобное описание, и призывали остановиться, старалась изменить направление своих мыслей, заменив объект, недостойный нормальной жизни, подобной той, что она имела на какой-нибудь другой. Абсолютно иной, который, вероятно, наоборот не подходил бы, а являлся полным антонимом жалкого человека, был солнцем, до коего было невозможно дотянуться. Он был её полной противоположностью, честным и невинным, от всей души утешающим любого: слабого или сильного, богатого или бедного — и прощающим любую пакость. Он был светом в жизни многих, давал надежду не сдаваться и являлся бескорыстным примером чудеснейшего человека, который только мог существовать на Земле. Именно поэтому она ненавидела его. Она была алчна до внимания, горделива и ненасытна в делах, касающихся её самой. Она желала, чтобы всё поддавалось её контролю, держала в страхе всех, кого знала и видела мельком. В это же время он имел все те качества, о которых она могла только мечтать — доброта, сочувствие, милосердие и самая что ни на есть обычная человечность, которые он показывал, не стесняясь, словно это было так обыденно, так привычно, будто бы сама природа наделила его этим. Она так не могла. Она не хотела, чтобы кто-то считал её хуже, чем это возможно — она должна быть идеалом! Она завидовала — до ужаса завидовала! Страх также сковывал её ненасытное нутро, нуждающееся в обширном внимании, которого постепенно ей стало не хватать, его было недостаточно и взглядов в рот, пресмыкающихся пред ней. Он был тем, кем она, даже прикидываясь, не смогла бы стать. Ей не нравилось, что такое чувство трогало её самооценку, потому простой подростковый разум решил, что если того человека не будет, если он сможет сдаться и посеять свою неограниченную доброту, то она станет всем! Всего-то нужно было сломать его. Доконать, выжать до последней капли, чтобы он не смог высунуть своего носа дальше его проклятого места. Она стягивала ошейник, стараясь задушить, но каким-то образом тот всегда оказывался бракованным, ведь иначе не объяснить то, что он несмотря на синяки, порезы, усталость и моральное давление не только с её стороны, но и со стороны практически всех одноклассников, всё вставал и вставал, не принимая на свой счёт любые издевательства. Он словно испытывал её терпение, никак не ломаясь, будто он — сам алмаз. И даже учитывая это, она всё ещё пыталась, пыталась и пыталась, била, пинала, давала пощёчины, выливала на лицо молоко из автомата, заставляла дрожать от страха при одном только звуке шагов, выработав условный рефлекс: слышишь — беги, но нет, он никак не сдавался! Это давало ей ещё большие поводы бояться, ведь если пройдя через это, ему всё так же нипочём, то что она должна творить дальше? Как сделать так, чтобы он наконец оступился и прекратил, чтобы превратился в одну из тех собачек, что всегда окружали и поддакивали ей? Она не знала. Возможно, потому сказала ему это. Произнесла то, что нельзя было говорить, что было пропуском в ад, что являлось не только аморальным, но и с другой стороны преступным. Запретные слова слетали с её уст, они были столь отвратительны, столь омерзительными и грязными, что даже её собственное сердце яростно металось, злясь на себя, но она не могла остановиться. Жалкое эго тянуло из себя последние крупицы ненавистных чувств, и она поняла, как ошиблась, когда его взгляд застекленел. Стал пустым, пугающе отстранённым, как у куклы, не имеющей собственных чувств. Он выражал полное безразличие, крах и провал. Тогда и ей стало страшно. Она должна радоваться — вот, он наконец сломался, как фарфоровая посуда, брошенная на пол! — но какой-то внутренний стержень сдавливал эти чувства, отдаваясь лишь странному испугу и незнакомой растерянности. Она добилась своего, но что ей делать теперь? В чём смысл всего этого? Она, как трусиха, коей всегда была, решила проигнорировать случившееся, стараясь забыть всё, словно оно было дурным сном. Ужасным дурным сном. Ничего, кроме него не изменилось. Она даже смогла сделать то, о чём с раннего детства мечтала — сознание шептало, что это было и тем, чего хотел он, — не получая удовольствие ни от процесса, ни от результата. Всё было странно и наигранно, ровно так же, как и любая её эмоция. Словно происходящее было театром одного актёра, что вскоре окончится и обернётся неизвестный и неизбежным концом. Она не понимала этого и оттого была напугана. Но потом случилось то, чего она не ожидала увидеть больше никогда, — он вернулся в прежнее состояние. Она не знала, как так получилось, но его глаза вновь засверкали, вновь наполнились жизнью и решимостью к будущим свершениям. Он, несмотря на травлю, пришёл в себя, стал стремиться вверх. А она ощутила себя на самом низу. Всё, что она творила, ради чего окунула руки в кровь невинной жертвы — всё было зря. Всё было бесполезно. Её поступки бесполезны. Он был полным синонимом бесполезности! И она сорвалась. Вновь схватила его за волосы, столкнув в поцелуй с партой, начала говорить, если не кричать мерзкие слова, винив во всех горестях, высказывала полное презрение, что жалко продолжала хранить, прикрывая стыд и страх. Она перешла черту. Она снова, как в прошлый раз, перешла границы дозволенного. Однако теперь её встретил не его пустой взгляд, а разочарованные глаза учителя. Это было иначе. Такого не происходило до. Тот сказал убираться, назвав жалкой — нет, она не такая, прекратите все твердить это слово, хватит смотреть на неё этими ненавистными взорами, словно она ничтожество! — помог тому, над кем она издевалась — никто раньше этого не делал, все молча соглашались с её действиями, что в этот раз не так?! — призвал к делу директора, полицию и добился полного её исключения с разрушительной оглаской в СМИ в качестве последней капли. Зачем?! Теперь все знали, что она сделала. Никто не поддакивал. Кто был рядом, ушёл, отдавая на память презрительные последние взгляды; школа выперла её с испорченной статистикой, над коей она корпела годами, прикрывая за туалетами истинную натуру, и отзыве, с которым её более не впустят ни в одну в школу, а после университет или хотя бы в колледж, как следствие — работу. Она осталась в стенах дома, что тоже давили, пытаясь задушить и показать, какая она паршивая овца. Родители выглядели пристыженными и чувствовали вину, говорили, что она не просто не оправдала их ожиданий, но и превзошла их — кто иначе додумался издеваться над невинным одноклассником?! Кто затеял травлю, продолжавшуюся не один год, и приплёл — якобы заставил, но они сами на это шли! — других нормальных учеников, испортив их?! Они уехали, погрузившись в работу, на которой репутация дочери-хуликанки-преступницы тоже преследовала бедных взрослых, оставляя без премий и заставляя мучиться с ужасным отношением. И во всём этом виновата оказалась она! То, чем она занималась до, было ненормальным — жалким — и не должно было произойти, если б она была хорошим человеком. Похоже, это было предсказано с рождения, и даже родительский наказ купаться дома в гордом одиночестве, обдумывая своё поведение, видимо, был бесполезен — он изначально не имел смысла, ведь она была испорченным товаром. Она, как была, так и останется дрянной тварью, и этого не изменить, как бы она того не хотела. Все эти желания были лишь попыткой отказаться от вины и выйти сухой из воды в той ситуации, когда вся ответственность лежит на ней. Она не сразу поняла, к сожалению, долго и муторно обмозговывая ситуацию и пытаясь найти причину всех мучений, постоянно останавливаясь на себе и нём. Но это было глупо! Она сидит здесь, а не в колонии для несовершеннолетних только потому, что он решил оставить её в покое, дать шанс на исправление, он, чистая душа, простил её, когда она сама себя не простила. И не только она считала, что недостойна этого прощения, не имеет права спокойно жить после своих поступков. Кто-то — она уже не знает, кто это был, — обладал иным чувством справедливости, чем он. Этот кто-то хотел, чтобы всё окончилось честно, чтобы его страдания прошли не зря. Кто-то не был человеком слова, он был человеком действия, доказывая свои мотивы о справедливости соответствующими болезненными ударами, что обернулись для неё переломами и ушибами. Было страшно, покрасневшие места гудели и занимали все мысли, пульсируя и заставляя стонать от шипения крови, забрызгавшей весь асфальт. Она потеряла сознание, не выдержав боли, которую сама когда-то с лёгкостью причиняла. Кто-то был непростым человеком, потому что не остановился на одном разе. Этот человек разместил её в неизвестном месте и повторял, возобновлял и усиливал избиения, постепенно перешедшие в учёный интерес: сколько ударов подряд она сможет вытерпеть, какой у неё болевой порог, какое количество времени требуется, чтобы она, что долгое время сдерживала крики, наконец не смогла бы переносить дальше и наконец завопила, какая температура необходима, чтобы кожа начала морщиться от ожогов, а какая, чтобы слоиться от переохлаждения, что из веществ она выдержать сможет — а что нет. Она потеряла счёт времени, но возможность здраво мыслить, будучи упрямой стервой, сохраняла до последнего. Это было невыносимо. Больно, горько, горячо, холодно, опьяняюще, до дрожи боязно. Ужасно. Грязно. Противно. Она наконец начала понимать, что он испытывал. Чувствовал ли он, что заслуживал этого? Нет, он был до наивного прост, так что скорее ничего не понимал. Она знала, что одущала не совсем то, что следовало бы, чтобы повторить опыт, где обидчиком была она же. Они были в какой-то степени близки. Она и кто-то — нет. Первые были мучителем и жертвой. Вторые мучителем и его судьёй. Он принимал всё, теряясь и боясь. Она же не хотела, но всего того, что получала, заслуживала. Она должна была это ощутить в полной мере — может быть, тогда малая часть её долга сойдёт и, возможно, она получит двадцатую долю прощения, которого ей уже выдали. А может, так и не надо, она просто обязана понять, через что прошёл он, и принять всё наказание, что ей дали. Она была отвратительна, думая так. Она знает это. Но только эти мысли держали её в уме. Наверное, она не сможет привыкнуть. Однако ж в какой-то момент мучения прекратились. Преступника — нет, он не сделал ничего плохого, это то, что должно было произойти, почему? — поймали, окрестив жестоким и дав большой срок, а её не только отпустили, но и зачем-то оказали медицинскую помощь. Зачем? Это был не конец? Она не понимала. Она перестала ощущать реальность ещё в тот момент, когда учитель, тот самый человек, который добился её исключения, начал извиняться, а родители, плача и обнимая, тоже просили прощения. Какой-то медицинский работник, то ли психолог, то ли психотерапевт, постоянно наведывался к ней, чтобы провести беседы — она видела его презрительный взгляд, знала, что тот в полной мере слышал о том, что она жестоко издевалась, довела до морального истощения простого одноклассника только из-за неадекватной самооценки: одновременно слишком низкой и слишком высокой, — говоря, что в ситуации она не должна винить себя. Невероятная ложь! Те, кто говорили, какая она мерзкая, вмиг превратили в ее в бедняжку, которую нужно жалеть. Но то, что она жалкая, не означает, что ей нужна жалость! Она была бесполезна, любое движение в её сторону стало лживым и пропитанным фальшью. Зачем? Зачем? Зачем всё это? Она не могла понять, что не так, не могла принять реальность и то, как на самом деле всё обстоит. Она не могла. То, что она жертва — исключено. Её страдания ничто. Она заслуживает... Заслуживает... Стоя на краю многоэтажки, она уже не знает, что должна чувствовать. Её глаза мокры, но вина гложет сердце, не давая и проблеску сопливой надежды на лучшее захватить усталый разум. То, что она сейчас делает — жалко. Вместо того, чтоб совершить надуманное, она плачет, не находя себе места в этом мире. Смысла нет, когда всё, что она чувствует, одна лишь боль. Глупо, бесполезно, жалко. Эти слова, словно заезженная пластинка, повторялись снова и снова, терзая голову. Она уже давно перестала понимать, её мысли перестали иметь и толики рациональности. Она делает шаг в неизбежное.