Абстрактные галлюцинации

Я иду. Почти бегу. Такое ощущение, будто кто-то стремится нагнать меня, схватить и хлопнуть, как назойливого комара, свистящего под ухом в глубокой ночи. Вся сжалась, боясь, что люди, с которыми я плыву в одном потоке, узнают страшную тайну, которая стала таковой лишь тридцать минут назад. Они оглядываются на меня: кто-то удивлённо, кто-то со странной брезгливостью, а кто-то совершенно спокойно и отстранённо. Но никто, совсем никто не хочет остановить и осудить, строго пригрозить пальцем, как это обычно делают родители, когда ты в чём-то провинился, или схватить за рукав и повести туда, куда обычно ведут подозреваемых в убийстве. Это несколько успокаивает, но не обнадёживает. Я не вижу их лиц. Они спрятались за разноцветной тканью зонтов, что укрывает их от проливного дождя. Их пальто и куртки промокли только местами, в отличие от меня: застиранная курточка, из которой вылез почти весь пух, обмокла, хоть неделю суши, не высушится. Волосы патлами свисают с головы. С их кончиков падают крохотные капли. В этой толпе личностей я замечаю таких же счастливчиков. Одни смеются, говоря друг с другом на отвлечённые темы, совсем не замечая внешней ситуации. Другие же торопятся скорее войти к себе в квартирку, кто-то встаёт под навес автобусной остановки, судорожно вызывая такси или ожидая общественного транспорта. Кто-то, видимо, впервые видит дождь. Попытка отвлечься почти увенчалась успехом, но навязчивые мысли, как всегда, всё портят. Они караулят тебя — беззаботного, счастливого, почти ребёнка с детской наивностью. Караулят за углом, норовя поймать и влиться в твоё сознание. Как люди с конфеткой: подходят, мило улыбаясь, хотят с тобой познакомиться, подружиться, зовут к себе домой погостить. А потом ты наступаешь ногой в капкан, засыпанный листьями дружелюбия. Я попадалась на эти уловки нескончаемое количество раз. Например, сейчас. Мне больно. Это чувство пронзает меня насквозь, когда я вижу проходящих мимо лиц с улыбкой мимолётной радости, когда я наблюдаю за неуклюжими детьми, вечно задающими глупейшие вопросы, когда я случайно замечаю целующихся подростков — моих ровесников. Но дело совсем не в зависти. Мне не хочется забрать то, что есть у них, ведь приобретённое всё равно пропадёт. Хотя кому я вру? Да, дело именно в зависти. Но её не наблюдалось всего-то полчаса назад. Наверное, уже чуть больше. Человек завидует, когда ему плохо. Он смотрит на других, пытаясь понять или найти то же самое, что спрятано у него глубоко в сердце. Что-то противное, больное, потрёпанное. Когда ничего не находит, чувство зависти берёт вверх. Человеку становится легче, если он видит равного себе. Или даже хуже. Я ничего не нахожу. Поэтому мне тяжко. И хорошо, что нет подобных мне, ведь проблема, режущая мозг и душу, по-настоящему отвратительна и ужасна. Мне страшно. Ненависть к себе из-за произошедшего возрастает с каждой секундой. Я всё сильнее жмусь в себя. Хочется поскорее завернуть с этой широкой улицы в узенький переулок, чтобы меня никто не видел, не чувствовал, не вспоминал. И уже плевать на дождь, хоть он и полил ещё настойчивее. Зонтики не спасают. Дождевики, будто зря надеты. Пройдя ещё несколько шагов, ноги в широких и промокших до нитки джинсах заходят на маленькую парижскую улочку. Я смотрю себе под ноги, изредка оглядываясь по сторонам. Белые дома вовсе не кажутся таковыми в ночной пелене. Чёрные фонарные столбы ярко освещают улицу золотой краской, прогоняя вокруг себя тёмных монстров, прячущихся за кустами, мусорками и углами старинных домов. Жаль, что я не могу светиться так же ярко: мрачные тени бегут за мной, стремясь накрыть одеялом жути, непроглядной тьмы и страха. Они танцуют позади, сливаются друг с другом, напоминая чернила, опрокинувшиеся на белоснежную скатерть. Чёткий контур так же красив, как и балет, вьющийся под окнами жилых домов. Я стараюсь бежать быстрее, силюсь не замечать ночных собак и кутаюсь в промокшую до нитки куртку. *** Поднимаясь по бесконечной лестнице, я всё глубже проваливаюсь в бездну замысла о самоубийстве. Мысли об этом крутятся вокруг головы, как звёздочки после падения, яростно впиваются в мозг. Они хотят мне намекнуть о своём. Шепчут без устали. У них нет терпения. Им хочется как можно скорее пролить кровь на светлый кафель. Забиваются со всей мочи мне в ноги, руки, туловище, заставляя конечности трястись от напряжения. Заполняют сосуды, вены, выпивая всю кровь, прогрызают сердце, вместе с лёгкими, а потом ползут дальше и ниже. Воображают себя червями, скручивают желудок, словно выжимают мокрое полотенце после уборки. Мочевой пузырь пронзают острой иглой, заставляя морщиться до боли на лице. Я не помню как оказалась в пределах белых стен. И эти стены не кажутся мне родными. Своими. Они чужие, высокие, статные, гордые. Подобные слова являются неоспоримыми синонимами для них. Улыбаются, обнажая белоснежные сверкающие зубы, хотят показать моё ничтожное положение перед ними. Но я-то знаю, что где-то глубоко внутри стены пусты. В них нет того, что есть у меня. Я жива. Но только теоретически. Сухой, потрескавшийся бетон крошками падает на скрипучий паркет. Краска ломтями валяется на деревянных досках. Я подражаю им. Распласталась на жёстком ковре вся обессиленная. В носу неприятно колет, будто случайно втянул в себя пресную речную воду. В горле застрял ком, не дающий спокойно дышать. В глаза тоже налилась вода, но мешает лишь тем, что ни черта не видно. Словно через стекло рюмки с водкой гляжу. От этой самой рюмки остались только прозрачные осколки. Они валяются совсем неподалёку от стола. Вдруг мне становится весело. Непонятная эйфория настигает меня, забирая с собой колющую боль в ладонях и костяшках. Резко встаю, от чего голова раскалывается напополам. В ушах свист. Легче всего отдаться мимолётному наслаждению в пелене алкоголя, чем сидеть напротив ненавистной мёртвой стены, укутавшись родным пледом апатии. В глазах темно, я моргаю и со всей силы жмурюсь. Солёная вода тоненьким ручейком стекает по щеке. Сбегает на доски. Она одна. Но этот угнетающий фактор совершенно не мешает ей радоваться своему рождению. Потому что капля не ведает ничего об одиночестве. Я опираюсь рукой о стул. Непослушные ноги теряются друг в друге и не могут найти нужный подход к ситуации. Вместо поисков здравого смысла, они решают сдаться на пол пути, бросая меня наедине со своими пьяными мыслями. Сколько времени? Сколько времени успело утечь, пока я бессмысленно стою посреди собственной кухни, запрокинув голову? Сколько времени прошло с того момента, как я оказалась здесь? Сколько времени улетело в небытие, пока я пытаюсь найти в себе совесть? Вечность. Бесконечно долгая вечность. Но сейчас она не имеет значения. А всё потому, что я потеряла совесть. Чувство, что до сих пор держит нас всех в узде, потеряло меня в обломках древних стен парижского дома. Оно бросило меня дальше вливать в себя бутылками горячий алкоголь. И даже не удосужилось позвонить. Совести всё равно.