Часть 1
29 июля 2023 г., 00:03
Что может быть приятнее и долгожданнее, чем возвращение в родные края из-за границы? Только долгожданный визит к бабушке, которая для Чанбина не просто член семьи. Она тепло, уют и счастливое детство, наполненное насыщенными событиями и приятными воспоминаниями.
Йонъи́н и бабушкин дом занимают значительное место в сердце молодого бизнесмена, который не был в родных краях со старшей школы. На обучении за границей настаивал отец. Чанбин единственный сын своих родителей, а после кончины мамы, отец так больше и не женился. У юного наследника не было причин противиться. Ничто его не держало в Южной Корее, разве что только бабушка, к которой он обещал приезжать каждые каникулы и звонить так часто, как только сможет, но обстоятельства складывались совсем иначе. Отец был против визитов сына домой, вскоре сам переехал за границу и перевёз бизнес, не желая возвращаться в Корею, даже несмотря на то, что там остались тёща и родная, но не очень любимая дочь.
Чанбин впервые за пятнадцать лет стоит на пороге деревянного домика в частном секторе Суджи-гу и прислушивается к женским голосам за дверью, один из которых принадлежит его старшей сестре. Чанбин это понял по её старенькому авто.
Миа всегда любила свои вещи и редко с ними расставалась, меняя на новые. Она берегла свои старые куклы даже когда те выходили из моды. Видимо, эта её черта сохранилась до сих пор.
Чанбин улыбается той жизни, которую оставил много лет назад, и осознаёт, что чувствует себя здесь иначе, даже не войдя в дом. Будто он больше не генеральный директор крупной автомобильной компании, а вновь восемнадцатилетний мальчик, которому не терпится отведать бабушкиной стряпни и вдохнуть её особенный запах. Смесь ароматов еды, еле ощутимого сладкого миндаля и ландыша — так пахла его любимая старушка, как маленький Бинни называл женщину.
Три глухих стука с оттяжкой косточками пальцев, внутри слышатся медленные шоркающие шаги, и дверь отворяется.
Маленькая пожилая женщина внимательно изучает черты лица строгого мужчины в чёрном классическом пальто сквозь толстостенные линзы, а после радостно улыбается и с выкриком: «Моги!», бросается внуку в объятия.
— Я скучал, моя любимая старушка, — обнимает женщину так крепко, будто в последний раз видит. — Очень-очень скучал, — крепкие мужские руки обхватывают маленькую фигурку пожилой дамы и ещё долго не отпускают.
Слёзы в морщинистых глазах, преданный счастливый взгляд, и мужчина забывает обо всём на свете. Всё тот же аромат ландыша, миндаля и еды. Всё как в детстве и юности. И в мыслях начинают мелькать воспоминания, связанные с этим домом. А когда возле ног начинает рычать Билл, Чанбин, генеральный директор крупной фирмы, бизнесмен, одетый с иголочки на несколько десятков тысяч долларов, вновь превращается в ребёнка.
— Билл, это ты, дружище? — спрашивает он пса, и тот сразу же меняет гнев на милость. Чанбин падает на пол под оглушительный лай громадного гампра , которого отцу в подарок много лет назад привёз партнёр из России, и сам заразительно смеётся. — Узнал, чертяка старый, — треплет пса по шерсти и тщетно пытается увернуться от его «поцелуев».
— Билл, перестань, — слышится строгий женский голос из прихожей, куда Чанбин ещё никак не может добраться.
Пёс слушается. Видно, что ему хотелось бы ещё порадоваться встрече с давним кожаным другом, но, видимо, авторитет хозяйки так весом, что Билл не может ослушаться.
— Не прошло и шестнадцати лет, — вместо приветствия произносит молодая женщина сорока двух лет невысокого роста, делая два больших шага до коридора, где Чанбин валяется весь в слюнях и шерсти. — Ах, что же Вы, господин гендиректор компании отца, разлеглись на полу? Не гоже таким важным гостям дорогущие одежды марать.
— А ты всё такая же, — грустно ухмыляется Чанбин. — Я тоже по тебе скучал, — небрежно бросает, отряхивая штанины от шерсти.
— В это только твоя любимая старушка поверит, — усмехается она.
— Миа! — пытается вразумить внучку бабушка.
— А что «Миа»? Так скучал, что за пятнадцать лет ни разу не приехал?
— Я работал, у меня не было возможности.
— Тупые отговорки, — фырчит она.
— Миа, перестань. Моги устал с дороги, а ты в дом его не пускаешь.
— А ты почему защищаешь его? И… Как ты его назвала? Моги? — снова прыскает Миа. — Да ты посмотри на него. Кабанище, — фыркает сестрица вместо приветствия.
Сама она нисколько не удивлена ни визиту брата, ни его внешности. Со Миа пристально следила за успехами, а особенно — неудачами, его фирмы и мониторила социальные сети. Ей-то отец оставил лишь небольшое рекламное агентство, в работе которого она не смыслила абсолютно ничего, и горстку золотых на развитие перед отъездом к сыну. И больше до дочери старшему Со не было дела. Вот и копилась обида на мужчин у неё. Миа сделала из своего агентства модный дом, применив свои навыки швеи и модельера. Рискнула, продала то, что оставил отец, и не прогадала. Её бизнес процветает, но она по-прежнему не может отпустить обиду на отца, которая даже после его кончины не исчезла, а перенеслась на брата, который, по сути, ни в чём не виноват. Разве только в том, что перестал звонить, сославшись на работу и занятость.
— Моги вырос, — гладит старушка внука по предплечью; только до сюда она теперь достаёт, — но остался моим маленьким комариком, — добросердечно улыбается бабушка и насмотреться не может на внука. — Голодный небось? — На это Чанбин только шире улыбается, а бабушке большего и не нужно.
нашего класса. Нет, всей школы. Нет, всего мира», — написано в одной открытке корявым почерком.
«Мин Рора, ты самая красивая», — уже увереннее выведено на другом сердечке.
«Ты мне нравишься, Рора. Уже несколько месяцев я хочу признаться тебе, но ребята говорят не рисковать. Они боятся твоего брата. А я не боюсь. Я уже сходил на целых три занятия по карате. Я побью твоего брата, если он будет против нашей любви», — самая мятая записка из всех. Кажется, Чанбин её сам боялся перечитать, не говоря уже о том, чтобы отдать девочке, которая нравится.
И как бы Чанбин не храбрился на бумаге, он боялся Мин Юнги — брата Роры. Его все боялись, поэтому к сестре на пушечный выстрел не подходили. Чанбин до сих пор помнит тот слух об одном мальчике, который на вечере танцев посмел подойти к Роре и пригласить её на медляк. Когда Юнги узнал об этом, бедолагу больше никто не видел. Он даже сейчас судорожно сглатывает, потому что понимает, что в груди очень тепло, а на сердце тоска ложится, и Чабину знакомо это чувство — любовь. Пожалуй, только в этот момент сам себе признаётся, что вернулся в Корею не ради любимой старушки, а ради неё — Мин Роры, которая занозой всё ещё сидит в сердце. До этого не давала о себе знать, но стоило воспоминаниям разыграться в мыслях, как старая рана вновь закровила.
— Моги, вот ты где? — забирает из болезненной ностальгии Чанбина тихий и мягкий голос бабушки. Она неслышной поступью подошла к порогу и всё это время наблюдала за внуком. Знала ли она про тайник? Конечно, да. И о фантиках, и о фигурках, и о фишках, даже про бизнес была в курсе, и о чём-то, что папе рассказывать было нельзя — о сигаретах, которые как внезапно появились, так же быстро и пропали. Её Моги занялся карате, а потом появились валентинки, и бабушка поняла, что ребёнок влюбился, но, как и прежде, ничего не предпринимала.
Наблюдать сейчас за уже взрослым внуком ей в радость. Она боялась, что тот станет похожим на отца, который считал важным только одно дело — бизнес. Но видя, как Чанбин сидит на полу, перечитывая старые записки с высунутым кончиком языка, понимает, что зря переживала. Он всё тот же Моги, её любимый и единственный внук.
— Я переночую тут, хорошо? — пристально смотря на бабушку, произносит Чанбин.
— Конечно, дорогой. Это ведь твоя комната, — тепло улыбается пожилая женщина, которая безумно рада тому, что внук приехал спустя столько лет. — Добрых снов.
— Спокойной ночи.
После того, как за бабушкой закрывается дверь, Чанбин подрывается к письменному столу, чтобы найти конверт или пакет, чтобы сложить туда все-все открытки и письма. А завтра, когда он отправится на встречу одноклассников, возьмёт их с собой, чтобы наконец-то вручить адресату.
***
Давно Чанбин не ел так вкусно и сытно, что пришлось даже немного расстегнуть брюки. А после плотного ужина он отправляется в свою бывшую комнату, которая и бывшей-то никогда не была. Бабушка до сих пор хранит здесь всё на своих местах и периодически делает уборку — на полках с книгами, к которым в первую очередь подходит Чанбин, нет ни пылинки. За плотным стеклом одна за другой стоят книги с потрёпанными и совершенно новыми корешками, на которых толстым слоем покоятся воспоминания юности. Он высовывает руки из карманов пижамных штанов, по привычке туда всунутых, и аккуратно тянет на себя маленькую металлическую ручку, прикреплённую к стеклянному полотну, и берёт с самой верхней полки книгу с наиболее широким переплётом. Сборник старых детских сказок вовсе не от изобилия историй пузат. В тайне от взрослых, мальчик ещё с ранних лет сделал из никому ненужной книги свою секретную сокровищницу. Ближе к выпуску из средней школы красивые фантики от конфет сменили фишки с изображением покемонов и героев других аниме, редкие фигурки из тех же японских мультфильмов, выменянные на шоколад и прочие мелочи, которые отец привозил из-за границы. Чанбин вполне мог попросить отца купить эти лимитированные изображения мультгероев, он был лучшим в классе по успеваемости и имел хорошее поведение, но ведь это совсем не то ощущение, нежели когда с кем-то поменялся. Юный Чанбин тогда чувствовал себя воротилой бизнеса, авторитетной личностью. И подобные сделки были железными. Никто, даже родители, не могли её разорвать. Да никто и не пытался, иначе клеймо стукача на всю оставшуюся жизнь и сомнение в гендерной принадлежности обеспечены. Чанбин улыбается приятным воспоминаниям и открывает книгу, а изнутри сыплются малиновыми сердечками открытки-валентинки с любовными записками, копившимися годами и так не доставленными адресату. «У тебя самые красивые волосы и кожа среди всех девочек***
Чанбина будит приятный аромат бабушкиных блинчиков, который просачивается сквозь щели между половицами с первого этажа и в замочные скважины. Устоять невозможно. Там, в чужой стране, изредка секретарь ему делает коктейли с пищевыми добавками перед силовой тренировкой. Больше заботиться о Чанбине некому. А иностранная еда за пятнадцать лет так и не полюбилась ему. Даже самые искусные шеф-повара не могут сравниться с бабушкиной едой. Она другая, совсем, со стогом любви, приправленным нежностью, и ароматом счастливого детства. — Там небось в ресторанах завтракаешь, — ёрничает сестра, вытирая вымытую посуду и водружая её на сушку. — Ба, он поди и не ест такого. — Миа, перестань цеплять брата, — ругается женщина. Но Чанбин даже не пререкается, а уплетает блинчики за обе щеки, так что треск стоит. Довольный смотрит на женщин, а те прыскают от вида перепачканной, чертовски милой моськи младшенького. А когда атмосфера становится совсем разряженной, брат и сестра говорят по душам. Чанбин даже забивает на собственное правило не выпивать перед важной встречей. Когда старшие наливают элитный виски, отказываться — просто верх невоспитанности и дурновкусия. Пропуская бокал за бокалом, они делятся чувствами и достижениями. Наконец, ставят все точки над «i» и заполняют пробелы тем, чем давно стоило вместо обид и недосказанностей. Спустя пару часов душещипательной беседы с объятьями, слезами и смехом, они отправляются в модный дом, который Миа назвала своим именем. И после визита на производство Чанбину приходит в голову гениальная мысль. — А почему бы нам не поработать вместе? — Что? — удивляется та. — Я серьёзно! У тебя прекрасное оборудование и умелые мастера. Что скажешь насчёт сотрудничества? — Но я не понимаю, как мы, — имея ввиду шитьё и моду, — можем быть тебе полезны? — намекая на его «железяки». — А очень просто. Что скажешь на то, чтобы шить обивку и чехлы в мои машины? — Чехлы? — повторяет, столбенея. — Обивка? — Да, — во все тридцать два лыбится хмельной брат. — А что, а почему нет? — смекает она и с радостью принимает идею брата. Да, не одежда и аксессуары. Чехлы для автомобилей — это что-то новое и необычное. Но, тем не менее, Чанбин производит автомобили высокого класса, марка которых очень популярна и в Корее, и за границей. Для Мии и её Дома это отличная возможность выйти на новый уровень. — Обсудим это завтра, да? — Идёт, — радостно отвечает Миа. — А сейчас пойдём домой, я проголодался. — Бабушка наверняка приготовила что-то вкусное.***
Стоя возле мясного ресторанчика с маленьким пакетом в спрятанной под рукавом пальто руке, мужчина, кажется, очень волнуется. За стёклами помещения шумит компания его одногодок, они выпивают, смеются и о чём-то увлечённо беседуют. Лино, Джисон, Феликс, Чонгук, Хваса, Хёна… Почти весь выпускной класс в сборе. Только нет среди них того самого человека, ради которого Чанбин прилетел из другой страны. Без Роры ему там делать нечего. Вот только он не учитывает глазастость своих одноклассников. Те его сразу же замечают и зовут к себе, вернее, Лино замечает. С ним в школьные годы Чанбин был ближе всех. Но когда отец принял за сына решение уехать за границу, общение прервалось. Строгий родитель настаивал на том, чтобы он забыл прошлую жизнь и начал всё заново в новой стране. Мятежный дух юнца ещё несколько месяцев не смирялся с продиктованными отцом условиями, но в итоге уступил. А следить за социальными сетями тот запретить ему не мог, так что Чанбин знал, что Лино — повеса и лентяй — теперь господин Ли, известный риелтор, работающий с элитным жильём. А Феликс очень известная модель в мире моды. Джисон стал криминалистом, он всегда боролся за правду и стремился докопаться до сути. Чанбин помнил, как тот с лёгкостью распутывал любой сложности задачи и умело лгал, при том самого никому и никогда не удавалось обмануть, Хан чувствовал ложь за километр. Чонгук и Хваса журналисты «Диспатч», а Хёна их терпеть из-за этого не может, потому что несколько лет назад выиграла на вокальном фестивале и стала звездой корейской поп-сцены. Все так или иначе изменились, но сейчас, сидя за одним столом, они вновь девятнадцатилетние школьники без забот и предрассудков. Чанбин всё равно выделяется, его школьные друзья это делают, относясь к генеральному директору с уважением и держа себя в рамках приличия, тем самым причиняя и себе, и ему дискомфорт. Лишь когда каждый выпивает по 2-3 бутылки соджу, все рамки размываются, а директора и господины отбрасывают свои чины за порог ресторанчика, непринуждённая и весёлая атмосфера вновь присаживается к столу. Чанбин заметно расслабляется, когда больше не смущён излишней вежливостью. Он просто опрокидывает стопку за стопкой, утопая в собственном сожалении, и не отводит взгляда от входа. Надеется, что вот-вот дверь отворится, и на пороге появится она. И двери периодически открываются, но люди, входящие в помещение, Чанбину не знакомы. Половина десятого вечера. Одноклассники изрядно пьяны, половина из которых уже собирается уходить, ссылаясь на ранний подъём. Но стоит в дверях появиться Мин Юнги, как все, кто уже прощался, будто по команде присаживаются обратно. Чанбин не сразу узнаёт в высоком, красивом, с мягкой улыбкой на лице мужчине брата Роры. Лишь по разговорам одноклассников, которые слушает краем уха, понимает, кто пришёл. — Юнги, почему Рору не привёз? — спрашивает один из присутствующих, Чанбин не смотрит кто, слушает в пол-оборота. — Она с Мёнсу дома. У него внезапно поднялась температура, — отвечает Юнги, а Чанбин и голоса его не узнаёт. Ровный низкий тембр с нотками пушистой мягкости совсем не похож на ту скрипку, что порой раздражала его ушные перепонки. Да и выглядит Мин уже не как отпетый негодяй, а вполне серьёзным состоявшимся мужчиной. Чанбин ничего не знает ни о нём, ни о Роре. После выпуска оба будто испарились из социальных сетей. Чанбин мог бы нанять человека или просто дать поручение секретарю, чтобы те всё выяснили о семье Мин, но он не стал. — Ох, бедняга, — вздыхает Хваса. — Надеюсь, ничего серьёзного. — Нет, всё хорошо. Жара уже нет, он уснул, но Рора всё равно не стала оставлять Мёнсу с няней. Просила передать вам свои извинения и приветы. — Няней? — неожиданно для самого себя произносит вслух Чанбин, привлекая к себе внимание абсолютно всех без исключения. — Да, — отвечает Юнги, поворачиваясь к нему и давая понять, что его мысли услышали все присутствующие. Чанбину хочется сбежать, но вместо этого он держит лицо и, прочистив горло, добавляет: — А как же отец Мёнсу? Совсем не помогает? По столу проходится гулкое «О», и кто-то толкает Чанбина в бок, а после шепчет: «Она в разводе». «Как же много всего произошло за эти годы», — думает он. Но реакции одноклассников не понимает, как и укоризненного взгляда Юнги. Подумаешь — развод. Там, где Чанбин живёт уже пятнадцать лет, это обычное дело. Вот только в Корее к таким вещам иное отношение, но Чанбин не знал, просто не мог знать. Он практически половину жизни прожил вдали от традиций и культуры родной страны. Больше он не роняет ни слова. Думает о своём, потягивая алкоголь, и практически не ест, оттого быстро пьянеет. А когда все расходятся по домам, он еле успевает поймать Юнги за локоть, так стремительно тот пытается покинуть ресторан. — Передай сестре, — суёт небольшой крафтовый пакет ему в руки. — Заглянешь внутрь, пожалеешь, — заплетающимся языком еле проговаривает и удаляется в сторону проезжей части, чтобы поймать такси. На его счастье машина подъезжает сразу же. И чем дальше Чанбин отдаляется от Юнги и ресторанчика, тем легче становится на душе. А на утро он, скорее всего, проснётся и, не обнаружив драгоценного пакета, сойдёт с ума. Так и происходит. Головная боль — не самая большая проблема, которая возникает у Чанбина с утра, которое начинается у пьянчужки после обеда. Полное отсутствие памяти после появления Юнги в ресторане и обнаружение пропажи — вот что хуже, учитывая, что одно может быть связано с другим, и очень даже тесно. После похмельного супчика любимой старушки и бодрящего коктейля из воды и шипучего аспирина с витамином С от сестры Чанбин вновь чувствует себя живым, даже частично вспоминает делали вчерашнего вечера. Как пил практически без остановки после прихода Юнги, новость о ребёнке и разводе Роры, а дальше пустота, как будто намеренно стёрли. Его это беспокоит не долго. Всё-таки годы работы в бизнесе имеют свои плюсы: Чанбин легко переключается с одной темы на другую, ловко находя решение всех проблем. Свои пьяные провалы в памяти он сейчас заполнить не может, но это и не важно. Завтра в полдень у него обратный рейс. Чанбин вновь вернётся в привычную среду, будто из мечты в реальность, а все его переживания останутся в Корее, где им самое место. Воспоминания затеряются на улочках города, как и валентинки, местонахождение которых Чанбину всё ещё не известно. И он бы с удовольствием поменял билеты на сегодня, если бы не счастливые глаза бабули и горящие сестры. Он рад видеть близких людей счастливыми. Миа говорит, что бабушка чувствует себя лучше с тех пор, как Чанбин вернулся, и энергична настолько, что не отходит от плиты и постоянно что-то вкусное готовит. Генеральному директору точно придётся обновлять гардероб по возвращении. — Миа не будет ужинать? — интересуется у любимой старушки, смотря на изобилие блюд на столе. — Твоя сестра если на завтрак завтра придёт, то хорошо. «Злится?» — про себя думает Чанбин, пытаясь прочитать бабулю. — Пропадает в студии, загорелась твоими чехлами, — продолжает та. «Злится», — умозаключает Чан. — Разве это плохо? — произносит он вслух. — Нет, конечно, — со вздохом отвечает бабушка. — Если и она уедет, то кому я буду нужна? — Кто сказал, что она уедет? — Ты разве не собираешься её забрать с собой? — глазами наивно-детскими смотрит старушка любимая и чуть не плачет. Когда мы что-то не видим или сознательно игнорируем, всё хорошо, жизнь проста и прекрасна. Но стоит столкнуться с суровой реальностью, как осознание лупит молотом по голове, и думаешь: «И как я раньше не понял? Почему не замечал?». Вот и Чанбин сейчас смотрит в глаза реальности. Он наивно думал, что если он так и не будет навещать родных, то они со временем привыкнут, как и он привык. Но всё не так. Пожилые люди особенно тяжело переживают моменты разлуки и сравнительно сильнее тоскуют. Чанбин только сейчас это понимает. Он хочет сказать что-то женщине, но чувствует, что голос дрогнет. Он просто присаживается рядом и крепко обнимает, очень крепко. — Никуда Миа не уедет, — шепчет он, — обещаю. — И та своими слабенькими ручонками обнимает его сильнее, всхлипывая на плече. — А, ой, — отстраняется старушка, — твой телефон пикал, пока я готовила. Кажется, сообщение пришло. Выпутываясь из объятий внука, она семенит на кухню и возвращается с телефоном в руках. «Tom N Tom's Coffee в 23:00. Я буду тебя ждать до закрытия», — видит Чанбин на экране. Контакт ему не знаком, но дело даже не в этом, а в том, что корейский номер телефона Чанбина знает лишь родня. Бабушка точно никому не могла его дать, остаётся сестра. Он непрерывно звонит Мии, но та не отвечает. После второго набора он бросает телефон, думая, что та занята разработкой эскизов, но через минуту от её приходит сообщение: «Сходи попей кофе, братик». Ну точно Миа, больше некому. Странно всё это. Кто хочет его видеть и зачем? Чанбин уже собирается позвонить по незнакомому номеру, но бабушка его возвращает в реальность. — Сперва поешь, потом свои вопросы решишь. Чанбин тепло улыбается — бабуля права, он подумает об этом позже.***
Без двух минут назначенного часа он стоит рядом с кофейней, сквозь стекло смотрит на посетителей, которых для позднего времени довольно много, и совершенно не имеет понятия кого ищет. Когда часы на экране телефона показывают «23:00», Чанбин входит внутрь. Снимает пальто и вешает на плечики, ещё раз окидывая помещение беглым взглядом, пока не замечает женскую руку, поднятую вверх. Она. Прекрасная. Чанбин идёт не глядя, слепо поддаваясь невидимой силе. Потому что оторвать взгляд от Роры нереально. Он так давно не видел её, а она ещё краше стала. — Здравствуй, — возвращает его с небес на землю своим нежным журчащим голосом. И улыбается, ямочками на щеках сбивая с ног. Чанбин даже не помнит, как присел на стул. Рора так же привлекательна, как и в школе, пятнадцать лет назад. — Чанбин, — зовёт его после того, как сама же и зачаровала. — А? Да, здравствуй, — промаргивается и залпом осушает стакан с водой. — Для меня было неожиданным твоё сообщение и приглашение, при том так поздно. — Мёнсу засыпает в десять. Раньше я бы не смогла приехать. Ты ведь знаешь о нём? — Да, но… — делает паузу, ожидая, что та сама расскажет об отце ребёнка, но Рора молчит, при том сама вопросительно смотрит. — Да, кажется, Юнги вчера рассказывал. — Как раз по поводу вчерашнего… — она опускает руку под стол и возвращает обратно уже с пакетом, который Чанбин вчера отдал её брату, а после успешно забыл об этом. — Не хочу отнимать у тебя много времени. В голове ворох мыслей, которые путаются в режиме настоящего времени будто листья с разных деревьев в общей куче. Судорожно соображая, Чанбин даже не слушает Рору. Видит шевеление губ, но уловить голос не в силах, к лицу приливает жар, а в висках стучит густая кровь. Но даже сейчас он не понимает, как пакет с открытками и сокровенными записками оказался у его школьной любви. — Откуда он у тебя? — Я же говорю, Юнги передал. Сказал, что ты просил. Я так и знала, что это ошибка, — девушка заметно начинает нервничать, вот-вот подскочит и направится к выходу. — Возьми, — подталкивает пакет к Чанбину. — Отдай той, кому это предназначалось. И она действительно снимает ручки сумочки с выступа на стуле и прощается. — Погоди. Почему ты уходишь? — Чанбин тоже поднимается со своего стула и борется с желанием взять её за руку. Но какого черта? Они больше не стеснительные школьники. Мягко касаясь чужого запястья, Чанбин слегка тянет руку девушки на себя, привлекая чужие взгляды, но не обращая на них внимания. — Присядь, пожалуйста, — та смущается из-за перешёптываний, но просьбу выполняет. — Я не помню, как отдал эти… Этот пакет Юнги. Поэтому удивился, когда увидел его у тебя. Ты же, — сглатывает. — Видела, что внутри? — Да, — опущенным взглядом бегает по столу. — Но мне кое-что непонятно. — Что? — Ты ведь не обращал на меня внимание в школе. Когда я пригласила тебя в кино после помощи на тесте, ты категорически отказался. А теперь все эти открытки… Можешь мне объяснить? — Юнги. — Мой брат? — Да, его все боялись. И я… — теперь Чанбин вынужден опустить глаза. Но едва он отводит взгляд, как слышит заливистый смех Роры, звонкий и забавный с прихрюкиванием. — Эй, ты чего смеёшься? — П-прости, — заходится та. Понять бы её… Узнать поближе… Какому мужчине понравится, когда над ним смеются, тем более красивые девушки, к которым у них есть особые чувства? Вот и Чанбину не нравится. Но то, как меняется лицо Роры, заставляет зависнуть и просто смотреть, смотреть, смотреть. Сейчас он видит свою одноклассницу и ту самую искреннюю улыбку, в которую влюбился бесповоротно и, похоже, что любит до сих пор. А когда смех затихает, Чан даже расстраивается. — Прости, — вновь серьёзность на миловидном лице и алый румянец на щеках от смеха. — У тебя интересный смех, — улыбается. — Пойдём пройдёмся? Рора не дожидается ответа. Не спеша выходит из-за столика и направляется к выходу. Чанбин слегка столбенеет, а затем достаёт из бумажника несколько хрустящих купюр, бросает их на стол и следует за ней, успевая подать пальто. Идти решают в сторону дома Роры. Она сказала, что живёт недалеко, но пока они идут к её дому, успевают рассказать о себе всё, что произошло за пятнадцать лет. Чанбин рассказывает, как отец практически насильно увёз его за границу, о своей жизни там и немного о работе. А Рора делится тем, что никому рассказать не может, кроме брата: как после выпуска из института выскочила замуж по настоянию родителей, а после трёх лет брака муж ей изменил, обвинив во всём её, а не себя, а после снял с их общего счета все деньги и улетел в Таиланд со своей новой пассией. Рора о нём уже четыре года не слышала. Беглец не удосужился развестись, поэтому и алименты платить не собирается. Вот они с Мёнсу и Юнги втроём живут и крутятся, подменяя друг друга и иногда пользуясь услугами няни, когда обоим необходимо выйти на работу. — Вот мы и пришли, — подытоживает Рора. Останавливается, но не прощается. Она чувствует такую лёгкость на сердце, какой не ощущала уже давно. Оголив душу перед, по сути, незнакомым парнем, ей становится гораздо легче, будто после беседы с давним лучшим другом. Расставаться совсем не хочется. — Ты действительно живёшь недалеко, — звучит с ноткой некой грусти. — Что же, свет не горит. Скорее всего Юнги уже тоже спит. Так что… Я пойду, — и не уходит, продолжает стоять и смотреть так пронзительно. А Чанбин-то всё понимает, но сделать первый шаг не решается. Валентинки она приняла, только вот ничего не сказала в ответ. Рора просто не строит иллюзий. У них ведь кроме валентинок нет ничего общего. Ну нравилась она ему в школе. Сейчас всё иначе. Она безработная замужняя женщина без мужа, бродящая от подработки к подработке, потому что из-за наличия ребёнка и отсутствия опыта работы её ни в одно приличное место не хотят брать. Зачем она ему теперь? Сейчас кроме жалости к ней невозможно больше ничего испытывать. Она поэтому и рассказала всё Чанбину, чтобы он знал, что они из разных социальных миров. — Подожди, — обхватывает пальцами локоть, будто та действительно собирается уйти. — Ты так и не сказала ничего. — О чём ты? — О письмах, открытках. Ты приняла, но ничего не ответила на них. — Мне нечего ответить, — тупит взгляд. — Я приму их, раз они были адресованы мне. Спасибо, что проводил, — делает шаг навстречу и слегка мажет губами по щеке. — Будь счастлив. А после уходит, оставляя растерянного Чанбина смотреть себе вслед, пока не исчезнет из его поля зрения. А тот, толком не понимая, что это сейчас было, будто на автомате разворачивается и идёт, скорее всего, домой.***
Юнги не спит. Он знал, что ничем хорошим эта встреча не закончится. Мысленно корил себя весь этот час за то, что всё-таки отдал сестре тот несчастный пакет. Всё потому что сейчас на ней лица нет. Хоть и улыбается, как обычно, но Юнги знает, что это всего лишь маска. Такой разбитой Юнги не видел сестру даже тогда, когда ту бросил муж, прихватив все деньги. Ему и спрашивать не стоит. Юнги сестру как облупленную знает. Что между ней и Чанбином произошло, он и выяснять не собирается. Просто их встреча больше не должна повториться. Он провожает Рора в комнату племянника сочувственным взглядом, а после незаметно берёт проклятущий пакет с валентинками, ныряет в спальню сестры и пулей вылетает из дома. Рора несчастна. Будь Чанбин каким-то клерком или хотя бы мелким предпринимателем, возможно, она бы рискнула признаться, не боясь осуждений. Но реальность для неё сурова. Ни один приличный корейский мужчина не захочет иметь ничего общего с такой ничтожной женщиной, какой она себя считает. Вот только упускает тот факт, что Чанбин — мужчина, воспитанный другой культурой, и плевать он хотел на чужое мнение, которое никто не спрашивал.***
— О чём задумался? — в кухню входит Миа, скидывая на столешницу сумочку и украшения, и обессиленно плюхается на барный стул. — Мне тоже налей. — О вас, — бурчит в ответ Чанбин и делает большой глоток алкоголя, осушая ёмкость. — О нас с бабушкой? — наивно полагает Миа. — О женщинах, — громко стучит донышком стакана по столу и сверлит сестру взглядом, при этом сохраняя молчание. — Да, это я дала Рора твой номер. И нечего на меня так смотреть, — отворачивается и делает глоточек из своего стакана. Чанбин продолжает молчать. — Что? Ну прости. Я не думала, что тебя это так расстроит. Больше не повторится, обещаю. — Я не об этом, — смягчается, но играть в гляделки не прекращает. — Можешь мне объяснить кое-что? — Постараюсь, — заинтересованно крутится на стуле Миа в сторону своего брата. — Что она хотела этим сказать? — начинает Чанбин пересказывать их с разговор с Рора. — Чанбин, братик, ты половину сознательной жизни прожил за границей. Тебя воспитывала другая культура, поэтому ты не понимаешь. Ничего страшного, я объясню, — Миа сползает с барного стула и подходит ближе к брату. — Понимаешь, в нашей стране сложился такой менталитет, в котором если женщина разведена и с ребёнком, то это всё равно, что клеймо на всю жизнь. Тем более, если её муж говорит, что это всё её вина, то кому, как думаешь, верит общество? Правильно, мужику. Единственное, за что общество его будет осуждать, это за то, что ребёнка с ней оставил. А своим рассказом она хотела вызвать у тебя отвращение, чтобы ты бежал от неё подальше, как от прокажённой. — Что за бред?.. — Это не бред, дорогой, а культура Южной Кореи. — Но это несправедливо! Глупо! Нечестно! — пыхтит захмелевший мужчина. — А то, как отец поступил со мной, разве справедливо? — перекрикивает его пустые фразы сестра. — Отец бросил мне агентство, как подачку, оставив на произвол судьбы, а тебя забрал с собой и сделал генеральным директором семейного бизнеса. Разве справедливо? Честно? Чанбин замирает и садится обратно на свой стул. — Ладно, я больше не держу обиду. У меня всё хорошо, я смогла себя сделать сама, но как ты думаешь, общество это заметило? Нет. Они лишь видят, что у меня нет мужа с кучкой сопляков и что мои биологические часы скоро сдохнут. Будто без всего этого багажа я не могу состояться как женщина. Ну и что, что мне сорок… С хвостиком. В гробу я видала эти проблемы. Мне и с бабулей хорошо. — Миа, — женщина сжимается от порывистых объятий брата. — Прости, я не знал. Я подумать не мог, что женщинам в Корее так тяжко живётся. Погоди, а мама? — Маме повезло. Папа её любил. — Я тоже люблю Рора, — внезапно отстраняется Чанбин. — И я увезу её с собой, — он широким шагом направляется к лестнице. — И Мёнсу, — останавливает, а тот поддаётся. — И Мёнсу, — заносит ногу. — И Юнги? — А его зачем? — Он её семья. Ты же не… — Мию обрывает глухой стук в дверь. Чанбин подходит к двери и смотрит в домофон. — Помяни чёрта… — усмехается он, поворачиваясь к сестре, а затем отворяет дверь. Юнги влетает вихрем. В левой руке держит мотоциклетный шлем, а в правой — пакет, тот самый, который вчера Чанбин ему вручил. — Если это, — пихает в грудь правой рукой, — для тебя ничего не значит, больше никогда не встречайся с моей сестрой. Ей и без тебя говна в жизни хватает. — Юнги… — Не стоило ей давать его номер, — перебивает он Мию. — А ты, — обращается к Чанбину, — улетай и не возвращайся. Не закрыв за собой дверь, Юнги так же быстро исчезает, как и появился. — Что за пакет? — тянет руку Миа. — Не важно, — прячет его за спину Чан и ускользает на второй этаж в свою комнату. Там бросает пакет на кровать, а сам начинает ходить из стороны в сторону. А спустя пару минут отмечает, что раньше тот не был таким «пузатым». Из любопытства вытряхивает содержимое на пол и понимает, что это не его открытки, а самое отличительное — бумажных писем гораздо больше.«Здравствуй, Бинни.
На самом деле я не знаю, как правильно стоит обращаться девушкам к парням в письмах. О это и не важно, потому что я его никогда не отправлю…» —
читает Чанбин одно из многих написанных писем Рора. В каждом она пишет о своих чувствах, а последнее разбивает сердце мужчины в клочья.«Это последнее письмо. Сегодня учитель нам сказал, что ты сдал экзамены экстерном и уехал в Штаты. Я не поверила. Юнги мне не разрешил идти к тебе домой. Но я всё равно пошла, а твои сестра и бабушка не знали, где ты, поэтому не смогли дать мне адрес, чтобы я отправила тебе все свои письма. Я надеюсь, ты сможешь обрести своё счастье там, где ты находишься, а я постараюсь жить счастливо тут.
Целую. Рора.»
Прижимая потёртую временем бумагу и поблёкшие сердечки к груди, мужчина опирается спиной о шкаф с одеждой и горько плачет. Так хочется кричать, но он вынужденно молчит, поэтому душу рвёт невысказанной болью. Чанбин ощущает то самое, когда хочется выплеснуть очень яркие эмоции, но не получается в силу обстоятельств или человек просто не умеет этого делать. В итоге около сердца копится огромный ком, который в конце концов либо вырвется изо рта истошным воплем, либо разорвёт грудь изнутри. Миа аккуратно приоткрывает дверь в спальню брата, хочет спросить как его дела, но, увидев его блестящее лицо и нуждающийся в утешении взгляд, больше ничего не спрашивает. Её братик хоть и гендиректор, но такой же человек, как и все, имеющий чувства и право на их проявление.***
С утра пораньше Рора, как ни в чём не бывало, готовит для сына с братом сытный завтрак и убегает на подработку в круглосуточный магазин. На работе проще ни о чём не думать. Полки с продукцией пустеют быстро, да и покупателей хватает, страдать и жалеть себя некогда. Это то, что ей нужно. А после магазинчика она несётся в общественную баню и там до позднего вечера делает женщинам массаж. А когда возвращается домой, её самостоятельные мужчины уже спят. Юнги отличный дядя. Из него может выйти прекрасный отец. Рора думает, что именно они с Мёнсу мешают ему устроить свою личную жизнь, отчего чувствует себя ещё хуже. — Рора, — её тихо зовут из темноты. Она оборачивается и видит силуэт мужчины в чёрном пальто, а когда тот делает шаг в кружок света уличного фонаря, Рора узнаёт в нём Чанбина. — Что ты здесь делаешь? — вчера она хотя бы была красива, а сегодня без грамма косметики после бани и в чёрт-те что одета. — Я думала, ты улетел, — отворачивается, чтобы не чувствовать себя ещё более ничтожной в растянутой одежде и с пучком на голове, кое как захваченным резинкой для волос. — Только с тобой, Рора. — Что это значит? Забывая обо всём, разворачивается и встречает своими губами чужие, тёплые-тёплые, мягкие-мягкие. Крепкими руками прижимают её к себе, чтобы не убежала, и целуют ещё нежнее, слаще. Чанбин чувствует, как она сдаётся, млеет в его жарких объятьях и отвечает, свои хрупкие ладони устраивая на его широкой спине. — Я люблю тебя, — прислоняется лбом к её реденькой чёлке, — Рора. — Уверен? Я всё ещё замужем… Чанбин кивает, начёсывая своим лбом её волосы. — У меня ребёнок и нет постоянной работы… Всё так же соглашается, улыбаясь как умалишённый. — И общество… — Я заберу тебя с собой. И Мёнсу. Соглашайся, — шепчет, через слово чмокая в разные участки лица, а после снова упиваясь нежностью её губ. — Погоди, не всё так просто, — выпутывается из его рук. — Рора, прошу, не отталкивай. Тем более я воспитан другой культурой и мне глубоко плевать, что скажут абсолютно чужие, незнакомые мне люди. Только одно слово, две буквы, и я сделаю всё, чтобы ни ты, ни твой сын тут больше не оставались. Даже Юнги можем с собой взять, если захочешь, — смеётся. И она улыбается такой тёплой и знакомой улыбкой. А спустя несколько мгновений кивает и подтверждает это действие коротким: «Да». Чанбин самый счастливый сегодня, и не стесняется своё состояние демонстрировать. Хотя, навряд ли он счастливее Рора. Пожалуй, они оба сегодня счастливее всех.
