Облака и комья грязи

Мальчишка-курьер нелепый — топает, как слон, а ещё наверняка долговязый и тощий — такие нелепые обычно деревянные, точно длинные палки, и походят на те скрюченные коряги с трухлявой корой. Говорливый и крайне любопытный. Чтобы понять, не нужно даже ставить музыку на паузу — голос прорезает мелодии малоприятным лезвием подростковой ломкости, заставляя морщится, как от неприятного запаха или вкуса. Голосу в тон топот. От комода — к зеркалу, где мальчишка стоит обычно достаточно долго. От зеркала — шаг — чтобы наверняка заглянуть в столовую, поглазеть на гладкий кухонный гарнитур с лакированными ручками. Туда-сюда несколько раз, пока кто-то из родителей — обычно мама — не заплатит ему. Ходит к ним практически три месяца, и с каждым визитом протоптывает себе тропинку все дальше и дальше. Тоф не удивится, если в один из дней из гостиной раздаться громкий звук обычно не работающего телевизора. Какой-то глупой передачи, где все реакции наиграны. И комментарии ломкого, подросткового лезвия, глупые и не менее громкие. Как сейчас, когда мальчишка не может справиться с удивлением и весьма ощутимо таращится на неё, отчего-то не с первого раза влезаюшую на привычный подоконник на первом этаже. — Ты… Ты… — Я. Пожимает Тоф плечами, болтает ногами в воздухе, наслаждается прохладным осенним ветром. — Я… Кхм. Не знал, что у них есть дети. Голос такой же ломкий, тон — смешная пародия на взрослость. — Значит, ты слепой. Хмыкает Тоф и ухмыляется, опираясь на оконную раму. — Ничего подобного! В прихожей и на кухне не было ни одной твоей игрушки, малявка. Мальчишка наверняка упирает руки в бока и вскидывает голову. Интересно, поправляет ли он очки? — А их у меня и нет, умник. — Не верю. У малявок из таких семей всегда их полно. И не называй меня так! — Почему же, умник? Ты не умник? — Да. То есть нет! То есть ещё чего мне не хватало — с такой мелочью говорить. — А если я родителям расскажу? — Не расскажешь. Нечего рассказывать. — Разве не ты меня малявкой обзывал? — А я не обзывал. Констатировал факт. — Мне тринадцать. — Врёшь. — Спроси у родителей, если не веришь. — Ещё чего! Не буду я спрашивать! — Значит, веришь? — Допустим. — Тоф. — Сокка.

***

Когда мальчишка всовывает голову в окно и, улыбаясь, зовёт погулять, Тоф соглашается. Просит отойти и чтобы не включал альтруистических порывов, один из которых закончился весьма плачевно — очков мальчишка не носил, а волосы у Тоф — как оказалось — ужасно жёсткие, и сама она жёсткая и тяжёлая. Спрыгивает и идёт вглубь сада, получая наслаждение от прохладной росы под ногами и удивленно-умоляющих вздохов из-за того, что идёт босиком и не по вымощенной камнем тропинке. Забирается с ногами на скамейку и обычно слушает, вставляя комментарии. Мальчишка любит говорить, рассказывать, делиться и придумывать. Сейчас он рассказывает, рисуя что-то непонятное, но определённое, палочкой на песке, о том, какая Саюки классная девчонка, и делится тем, что, наверное, влюбился. Тоф спрашивает. Относит описываемое к симптомами гриппа. В прошлый раз он говорил, что его сестра Катара считает его обормотом, и придумывал легенды, это опровергающие. Тоф честно делала вид, что в них верит, но расхохоталась к концу третьей по счёту. В следующий раз, наверняка поделится тем, как ему сложно быть идеальным. И скажет, что вообще-то знатным дамам не положено так громко смеяться. А Тоф ответит, что им и босиком по земле ходить не положено. И с мальчишками-курьерами гулять. А самим мальчишка-курьерам не положено по-хамски просовывать пустые головы в окна и лопать стащенные знатными дамами сладости.

***

— Я подарил ей ромашки. А она в ответ — спасибо. Мальчишка стоит, опираясь на подоконник распахнутого настежь окна, возмущенный, немного не такой самоуверенный, как раньше. Ждёт положенные ему деньги, и будет ждать, наверное, долго, потому что отец на работе, а мать скрылась в крыле второго этажа, там, где редко, кто бывает и невыносимо воняет пылью. — А что должна была? Кинуться на шею? Закричать «Мой герой!»? В щеку поцеловать? Только Тоф раскачивает ногой с того самого подоконника, едва-едва касается тощего и горячего мальчикового предплечья второй, согнутой в колене, выслушивает. — Чего? Нет конечно! Но не простое же «спасибо»! Меня вон, даже мошки покусали, пока я на это поле ходил. Видишь? — Конечно, очень чётко. — Прости. Просто обидно, и жутко чешется. — Можешь в грязи поваляться. Как раз дождь ночью был. — Пожалуй, откажусь. — Ну и зря. Это весело. — Ну-ну. Мальчишка, который Сокка, но она его так не называет никогда, куксится, отворачивается. Осматривает светлую, бледно-зеленую кухню с сияющими лакированными дверцами шкафов. Зацепляет взглядом за вазочку красных, спелых яблок, чешет особенно противный укус на запястье. — Всё аристократы любят валяться в грязи или только ты? — Всё ли небогатые такие брезгливые или только ты? Валяться — мерзость, босиком на улице ходить — мерзость, комьями грязи кидаться — отвратительнейшая мерзость, как так вообще мо… — Всё. Я понял-понял. Раскаиваюсь. Грязь — это круто. Но мне не нравится. — Зануда. А потом что? Сказала «спасибо» и?.. — Погуляли немного. Сокка пожимает плечами. Тоф делает вид, что верит, и не допытывается. Шаги на лестнице, затхлый запах пыли. Мальчишка выпрямляется. Гнэр, самая легконогая служанка, подскакивает к окну.

***

— Слушай… А ты когда-нибудь… Ну… Целовалась по-настоящему? Тоф поворачивает к мальчишке голову, красноречиво выгибает бровь. — Просто я тут… это… Ну, подумал. — Что неплохо было бы научится, умник? Чтобы поразить крутую Саюки? — Ну да. Прости, глупо вышло. Отворачивается, супясь на себя и только на себя, смотрит вверх, на звезды, которые должны были быть красивыми, но сейчас только раздражающе светят. — Нет, на самом деле. Не с кем было. Да и не хотелось. Зачем вообще? — Ну как… Чтобы… Ну… Приятно было. Чтобы сказать человеку, что ты его любишь. — Так сказать словами можно. — Да нет… Сказать, что ты его очень сильно любишь. — Не вижу причин не говорить этого. Мальчишка садится, негодующе бурчит-порыкивает. Тоф складывает руки под голову и улыбается. — Расслабься, умник. Я шучу. Так ты Саюки «очень сильно любишь»? — Ну, вроде того. — И меня, раз о таком спрашиваешь? Мальчишка кашляет, сильно, будто подавился чем-то. Тоф смеётся и совершенно обыденно поднимается, наугад тыкаясь губами в его. Губы у мальчишки тонкие, все в ежевике. Приятные.

***

Тоф на самом деле понимает, что поступила по-дурацки. Правда-правда. Но, с другой стороны, умник сам говорил, что так говорят «я тебя люблю». Говорил, и в итоге пропал вот уже почти на три недели. И теперь раз в три дня продукты доставляет им легконожка, смешливый, безалаберный, добрый и с голосом, как у ребёнка. Который в первую встречу здоровается, не задавая неуместных вопросов и понимает сразу, что она слепая, а не как умник — прежде триста тридцать три раза спросивший, видит ли, какой он «уставший, раздраженный и взрослый, не настроенный на игры». Родителями и служанкам легконожка нравится куда больше. Тоф — нет, потому что легконожка несмешно бесится. Поэтому каждая их редкая встреча проходит однообразно: легконожка чинно стоит у входной двери, не делая и шага вглубь особняка, тогда как Тоф спокойно слушает музыку в плеере на подоконнике кухонного окна.

***

До тех, конечно, разумеется, пор, когда помимо спокойного дыхания легконожки у входной двери, Тоф не улавливает знакомую наигранно-важную поступь со стороны улицы. — Кто здесь? Кого ты привёл, легконожка?! — А. Так разве вы не зна?.. — Это она так шутит, Аанг, не обращай внимания. — Ага, Легконожка-Аанг, не обращай внимания. Тоф ставит музыку на паузу, прислушиваться. Умник не опирается, как обычно, локтями о подоконник, все ещё обиженный, все ещё смущенный. — Эм… Тоф. — Ты помнишь моё имя! Невероятно. -… — Я пришёл извиниться и… Выслушать извинения. — Что? Мне не послышалось? Легконожка-Аанг, он сказал именно это? — Да… — Ты… Вы… Погуляем вечером? — В сторону того самого холма? Тоф улыбается, мальчишка — Сокка — чудесно обиженно пыхтит в ответ. Аанг в смущении переминается с ноги на ногу. — Хорошо, умник. После «чайного часа». — Ага. Ладно. — А теперь уходи, умник. Или встань около Легконожки. — Знаю я, знаю.

***

— Так что?.. — Ты хочешь, чтобы я извинилась. Говорит Тоф, шагая рядом. Показательно шлепает босыми ногами, но мальчишка совершенно не обращает внимания, очевидно, погруженный в свои самобичевательные мысли — Не то, чтобы прям извинилась, просто… Это было неожиданно. Очень. — Что я поцеловала или ты ответил? Нерасторопный ритм его шагов сбивается, и мальчишка сдавленно ругается сквозь зубы — спотыкается на ровном месте. Тоф от этого и смешно, и грустно. — Всё вместе. Поднимаются. Тоф садится у самых корней одинокого дерева, не видя на этот раз смысла занимать «центр» холма. Мальчишка присаживается рядом, не бедро к бедру, как раньше. — Тогда я растерялся… И не знаю… Ты напала на меня, как тигрица! — Дак ты же сам просил поцеловать тебя. — Я не просил! Я подумал… Признаю, глупая была идея. — Я целую лучше Саюки? — Чего?.. Нет!.. Да как… Мальчишка возмущён и не находит слов. Тоф улыбается. — Тогда чего ты возмущаешься? Научился же. Раз говоришь, что она лучше целует. — И ничего я не говорю!.. — Ага. Тоф складывает руки под головой, опирается на чуть жестковатую кору. — Перестань улыбаться. — Ещё чего. Молчат. Мальчишка — Сокка — дышит поверхностно, коротко — о чем-то волнуется, может, собирается с мыслями. — Мне больше целоваться с тобой понравилось. — Потому что я целуюсь хуже тебя? — Да нет же! Мальчишка громкий и возмущенный, возможно, до глубины души. — Просто с тобой… Лучше. Уютно даже. — Уютно целоваться?.. — Не придирайся к словам! Пожалуйста. — Хорошо, не буду. Молчат. Тоф не может найти плеер, который скорее всего оставила на подоконнике. — Знаешь… мне тоже тебя целовать уютно. Говорит она тихо, и буквально чувствует этот ошарашенный взгляд. В этот раз губы мальчишки по вкусу напоминают траву, но Тоф это тоже нравится.

***

Тоф не удивляется, когда спустя несколько недель регулярных поцелуев, к порогу их дома подлетает Легконожка. Не удивляется ему же через три дня, шесть, девять. Сокка потому что всё чаще первым прерывал касания и много смятенно слонялся вокруг, вместо того, чтобы сидеть бедро к бедру или предплечье к голени. Говорил взволнованно, без прежнего интереса, иногда — очень осторожно, будто Тоф могла вспыхнуть, как вылетавшие от трения камней искры. Никогда — о причине. Возможно, думал, что это незаметно, возможно, боялся причинить боль, возможно понимал, что Тоф уже все знает. И она знала. Сокка никогда не говорил, что любит, никогда не высказывал своего восхищения. Никогда не называл её «классной» и не дарил ромашек. Тоф в этом не нуждалась, ему — как оказалось — это было нужно. И это было грустно. И немного смешно. Но всё-таки грустно. Потому что плеер стал разряжаться быстрее, ломался.

***

— Эй. Говорит мальчишка, нелепо маскируя голос шелестом пожухлых осенних листьев. Тоф поворачивает голову в его сторону. — Это тебе. В его искусанных руках — ромашки. Тоф не вынимает наушники из ушей.