Искупление

      День за днем Гермиона снова и снова проживала воспоминания, ставшие ее наказанием и единственным смыслом жизни. И чаще всего это были воспоминание о той ночи, когда еще что-то можно было изменить, исправить, предотвратить… если бы только…

***

      …Вот ее глаза прикрыты, и она думает… Она так хочет вернуть любовь своего мужа и прежнее тепло в отношениях. Гермиона сомневается, сомневается в себе и своих силах, сомневается в том, нужно ли это ему, остались ли у Драко чувства к ней, хочет ли он того же, или он уже много лет не видит в ней женщину… Она так долго сомневается и никак не может решиться, чтобы сделать еще один шаг, еще одну попытку… Она так любит, просто ее любовь погрузилась так глубоко, что не всегда видна, она так любит своего мрачного мужа, пожираемого чувством вины и отчаяния, и своего «особенного» сына, их Скорпи. Пусть им с Драко непросто растить ребенка с особенностями, но они семья, и они должны справиться, она соберется с силами и сделает еще один шаг навстречу, поговорит с ним, как когда-то много лет назад, до того, как они перестали разговаривать под тяжестью бремени родителей необычного ребенка. Они обязательно обсудят все-все, что беспокоит каждого, возможно, украдкой спрячут предательские слезы… или не будут прятать, наконец позволив всем переживаниям вырваться наружу, и пойдут навстречу друг другу и восстановлению отношений, ради них, ради их семьи…       Она все никак не может решиться прийти в спальню своего мужа столько лет спустя… Но после долгой внутренней борьбы она делает шаг… ее босые ноги, еле слышные осторожные шаги, пол коридора, дверь его комнаты… Страх, сомнения и опасения. Вот она, наконец, переступает порог и снова сомневается. Он спит? Не решается сначала, но все же подходит и ложится рядом с любимым мужчиной. Его дыхание ровное и размеренное, как же Гермиона скучала по нему, Мерлин. Она лежит рядом, несмело гладит его плечи и руки, нежно проводит пальцами по коже, почти прижимается грудью к его спине… Глубоко в сердце, словно слабый росток сквозь асфальт, несмело пробивается надежда, что у них все-таки есть шанс все исправить… что он тоже, может быть, еще любит и страдает от пропасти между ними так же, как и она… Проходят минуты, и Гермиона чувствует, как его тело содрогается… Она не сразу понимает, что это беззвучные рыдания… Она так хочет его поддержать и успокоить, но не уверена, что вправе лезть в его душу. Возможно, он сам поделится с ней своими переживаниями, когда будет готов… Когда… Будет… Готов… Возможно, она даже спросит сама… позднее… Позднее.       Наступившее утро укрепляет росток надежды — она все сможет, ОНИ все смогут вместе. Кровать уже пуста, он ушел… Не страшно. Ее посещает мысль пропустить работу, можно ведь один раз. Проблеск надежды, несомненно, этого стоит, но она все же идет в Министерство…       Всего лишь еще один день… Вечером она подойдет к нему и поговорит… Но вот весь ее мир разбился вдребезги, оставив за собой лишь два холмика сырой земли (побольше и поменьше) и разбив ее сердце надвое, а каждая его половинка с того мгновения покоится в одной из могил…

***

      Память стала ее кошмаром и отдушиной, адом и искуплением, только в воспоминаниях она снова жила, чувствуя боль с отголосками радости.       Иногда она просыпалась в ужасе, ощущая, что образы мужа и сына исчезают из ее памяти, стираясь и выцветая, словно архивная подшивка Пророка, отпечатанная много десятилетий назад. В такие моменты она подолгу содрогалась в лихорадке, снова и снова прокручивая и поднимая из самых дальних уголков своей памяти образы самых дорогих для нее светловолосых волшебников — отца и сына.       Чтобы обострить свои ощущения, чувства и воспоминания, она все чаще, на мгновение прикрыв глаза, шипящим шепотом произносила: «Сектумсемпра», проводя волшебной палочкой по внутренней стороне запястья, сначала поперек, а со временем и вдоль.       Ей казалось, что она выплакала все слезы, отведенные волшебнику на тысячи жизней вперед. Мокрые дорожки сменялись чувством опустошения, снова переходящего в беззвучные рыдания.       Все так же почти каждый день она читала на могиле сына его любимую книгу «Пряничный домик» и рассказывала могиле мужа, как сильно она его любит и всегда будет любить…       За год, прошедший со дня их смерти, Гермиона спустилась на самое дно своего личного ада, словно на самый глубокий уровень подземелий Мэнора, где во время войны держали пленных, которых пытала сумасшедшая Беллатриса.       Нарцисса, не сумев справиться с утратой сына и внука, смогла пережить их лишь на год и недавно тоже оставила этот мир.       Последние силы покидали тело иссушенной горем молодой вдовы. Гермиона перестала реагировать на внешний мир и друзей, она так и не смогла вернуться на работу в Министерство со дня похорон.       Попытки близких вернуть ее к жизни лишь усугубляли состояние, заставляя еще сильнее замыкаться в себе. И единственно возможным стало решение оставить ее наедине с собой в надежде, что Гермиона когда-нибудь сумеет оправиться, пережить свое горе и вернуться к ним.       Девушка закрылась в Малфой Мэноре, отгородившись от всего внешнего мира и выходя лишь для того, чтобы посетить кладбище на территории поместья. Один ее день сменялся другим, в пустом доме не было слышно ни звука. Перепуганные домовые эльфы, безмолвно и беззвучно выполнявшие домашнюю работу, не смели нарушить глубокую скорбь и горе своей хозяйки и не показывались ей на глаза. Гермиона осталась одна в целом мире.       Лишь приглушенный стук ее каблуков разносился болезненным эхом по бесконечным мрачным мраморным коридорам поместья вместе с шуршанием юбки траурного длинного черного платья, которое она так и не перестала носить со дня похорон. Это были единственные звуки, нарушавшие гробовую тишину Малфой Мэнора.       Все чаще состояние апатии сменялось паническими атаками, приносившими с собой приступы еще большей спутанности сознания и ощущения неконтролируемого ужаса, судороги и сумасшедшее сердцебиение, от которых девушка задыхалась, но никак не могла задохнуться до конца, чего в тайне желала. От этих приступов домовые эльфы, давно освобожденные Гермионой, но так и не нашедшие в себе сил покинуть свою последнюю обезумевшую и отчаявшуюся хозяйку, постоянно находились на грани нервного срыва и такого же отчаяния, неспособные при всем своем желании хоть на каплю облегчить ее страдания.       Во время одного из наиболее тяжелых приступов Гермиона спалила дотла бесценную библиотеку, наказывая себя за то, что не смогла предотвратить непоправимую катастрофу, сберечь тот момент, когда ее самые дорогие и близкие, смысл ее жизни, были еще живы. Девушку терзало бесконечное чувство вины, что она не сделала еще одну попытку, не поговорила с мужем, так и не решилась сказать, что все еще любит его. А теперь все, весь мир, не имели значения.       Гермиона Грейнджер-Малфой при жизни стала «привидением» Малфой Мэнора, заточившим себя добровольно в черные мрачные каменные стены. Теперь лишь так ее упоминали в Пророке, который она перестала читать со дня похорон.       Обреченно прогуливаясь по темным коридорам поместья в очередной раз, она словно случайно наткнулась на кабинет-лабораторию покойного мужа. Стоя у порога перед дверью с очередным приступом панической атаки, она тяжело дышала, точнее хрипела, хватаясь за сердце и пытаясь вырвать его из груди (столь невыносима была эта боль), но не находя в себе сил развернуться и уйти, как делала обычно на этом самом месте. Сегодня ее непреодолимо влекло в темное холодное помещение, в котором уже больше года не разжигали камин.       Собрав все остатки своих сил и дрожа всем телом, на негнущихся ногах Гермиона переступила ТОТ САМЫЙ порог в помещение, с которого начался ее самый страшный кошмар.       Внутри все было как в тот день, когда она случайно увидела комнату через приоткрытую дверь. Словно Драко вышел по делам и вот-вот вернется… Ей так нравилось заблуждаться в подобных иллюзиях, наслаждаясь душевной болью, которую она выпивала до дна каждый раз.       Не включая свет, она прошла по комнате, освещаемой лишь серебром луны цвета волос ее мужа и сына, стараясь не издать ни звука, провела дрожащими пальцами по полкам и флаконам зелья, стоящим на них. Глаза заволокла пелена слез, а ком, образовавшийся в горле, нестерпимо мешал дышать. Она прижала ладонь к шее, желая содрать кожу, чтобы это принесло долгожданное облегчение от глотка свежего воздуха…       Пройдя через все помещение, Гермиона обессиленно упала в кресло, стоящее напротив письменного стола, уронила голову на руки и зарыдала, потерявшись во времени.       Когда слезы горя иссякли, ослабевшая молодая женщина, покачиваясь, вновь подошла к полкам и в неверном свете луны, прищурившись, стала изучать флаконы с зельями, неизбежно дойдя до «того самого» Усыпляющего, с помощью которого муж от отчаяния забрал сына у нее и у этого мира, оставив после себя лишь короткую записку полную горечи и чувства вины. Глядя на аккуратный лист пергамента и текст, написанный идеальным почерком, в голове девушки каждый раз звучала строка из красивой магловской песни: «Please forgive me, I can't stop lovin' you», спетая голосом Драко.       Ее муж хотел, чтобы ОНА стала счастливой и смогла построить ту жизнь, о которой всегда мечтала, жизнь без него и без их «особенного» ребенка. Светлое будущее вместо существования, полного неподъемных для нее трудностей. Теперь Гермиона понимала, как долго чувство вины пожирало Драко, не оставив ему шанса поступить иначе. В своем поступке он упустил лишь один момент… Именно они двое и были всей ее жизнью. И теперь ей осталось лишь каждый свой день до последнего вздоха сожалеть о каждом несказанном слове «люблю» каждому из них.       Как в тумане Гермиона вернулась в кожаное кресло, поставив флакон с Усыпляющим зельем перед собой на стол. Она долго смотрела на переливающуюся в лунном свете жидкость в хрустальном сосуде небесной красоты, что манил и зачаровывал, словно песня Вейлы, и обещал искупление и освобождение… стоит только протянуть руку. А мысли, проносившиеся в голове, шептали ей лишь о том, что «это будет не больно». Ведь именно так написал в записке ее муж — их сыну не было больно.       Единственным, что омрачало иллюзорное умиротворение, было нежелание, чтобы к ее охладевшему телу прикасались посторонние, и Гермиона глубоко задумалась, не стоит ли принять зелье и поджечь поместье, отправив перед этим эльфов в другой дом… Тот самый, где Драко… и ее сын… сделали последний вздох.       Девушку охватило отчаяние от того, что даже на пороге своего последнего мгновения она не может остановить хоть на время поток всепоглощающего горя. Неужели она этого не заслужила? Хоть немного облегчения, самую каплю. Неужели не заслужила всей своей жизнью и всеми поступками?       И уже ЗЛЫЕ слезы и крики яростного отчаяния обрушились на ночную тьму. Злясь на жизнь, Драко, себя, она резко вытряхивала содержимое ящиков стола и шкафов, собирая все бумажное, деревянное и способное гореть для самого эпичного в своей жизни кострища.       В тот момент она была полна безумия, сжимая в левой руке открытый флакон зелья, готовая выпить его весь, а правой рукой рассекая воздух, готовясь выпустить заклинание адского пламени, когда от неконтролируемых выбросов магии семейная колдография с последнего дня рождения Скорпиуса, на которой они все трое улыбались и обнимались, сорвалась с полки и упала в свалку вещей, собранных, чтобы прокормить прожорливый огонь.       Сердце Гермионы сжалось так сильно, ведь несколько минут промедления не изменят ее будущее. Девушке так нестерпимо захотелось прижать колдографию к груди и почувствовать, что их семья снова вместе в тот момент, когда она, наконец, воссоединится с ними.       Подойдя ближе, она с болезненной подрагивающей улыбкой на губах наклонилась и протянула руку к рамке. Поднимая ее, девушка заметила блеснувший в свете луны золотой предмет, нарисованный на одном из пергаментов с печатью банка Гринготтс.       Гермиона замерла на несколько мгновений с протянутой рукой. Придя в себя, она сдвинула несколько листов, проследив взглядом их путь — они выпали из толстой папки, в которой хранились пергаменты с описью всего, что скрывали хранилища и ячейки семьи Малфоев в Гринготтсе. Поглощенная тяготами своей трудной жизни, Гермиона мало интересовалась деньгами, драгоценностями и другим имуществом семьи. Конечно, она знала, что ячейки Малфоев полны артефактов, в том числе темных и не очень законных. Но это изображение на пергаменте сейчас всецело завладело ее вниманием, интересом и жизнью. Кровь стучала в висках, а дыхание стало рваным и частым, как у колибри. Гермиона провела кончиками пальцев по золотой краске, очерчивая круг, песочные часы и цепочку… маховик времени. Ее сердце будто резко остановилось где-то в горле, перекрыв кислород.       Выронив из рук флакон зелья и волшебную палочку и положив колдографию на стол, девушка села на пол рядом с импровизированной свалкой и, затаив дыхание, начала перебирать пергаменты с описью. Их было легко отличить от остальных документов — пергаменты Гринготтса выделялись легким перламутровым напылением и огромной объемной мрачной печатью, на которой старый гоблин презрительно морщил нос и кривил губы при прикосновении с нему.       С огромным разочарованием девушка отметила, что, поскольку в целях защиты «Акцио» в хранилищах не работало, на поиски столь маленького объекта вслепую в «сокровищницах» Малфоев могло уйти несколько жизней. Гермиона обреченно вздохнула, прикрыв глаза. Маховик мог быть где угодно.       Что ж… у нее на это есть вся оставшаяся в запасе жизнь. Девушка не верила в успех, но последний год она медленно умирала, и эта идея заставила разум вцепиться в нее, обретя хоть какую-то цель в опустевшей жизни.       С помощью волшебной палочки Гермиона привела комнату в порядок и разложила на столе отобранные пергаменты с печатями. На некоторых из них было указано, в каком хранилище и где именно искать данный предмет. Но все это были бесполезные для нее семейные реликвии и драгоценности, на пергаментах же с описью темных артефактов и предметов, объявленных Министерством незаконными, в графах «уровень хранилища», «номер хранилища» и «местоположение» стояли прочерки. Девушка вздохнула и, прикрыв глаза, уронила голову на руки, не имея ни малейшего представления, с чего начать. Если бы была жива Нарцисса… Но она не была…       Следующие дни стали для Гермионы еще более болезненными. Разум, привыкший к постоянному дрифту в состоянии апатии, испытывал настоящее потрясение от настойчивых попыток заставить его работать. Словно с чьего-то тела содрали всю кожу и приложили к плоти оголенные провода.       Потратив неприлично много времени на ревизию содержимого семейных тайников в поместье, окруженных всеми доступными защитными чарами, девушка получила свою первую победу в этой войне, вытащив из одного из них карту всех хранилищ Малфоев в Гринготтсе. Гермиона немигающим взглядом уставилась в пергамент с картой, ожидая прозрения, вдохновения или чего-то подобно. Но ничто из этого ее так и не посетило в тот день, впрочем как и в последующие.       Следующие две недели Гермиона пыталась заставить себя выйти из Малфой Мэнора. И будто в отместку за то время, когда, стоя на пороге, она не могла заставить себя переступить его, чтобы войти внутрь, когда Драко и Скорпи были живы, сейчас она не могла переступить порог, чтобы покинуть его. Внешний мир выглядел пугающе чужим и враждебным.       Почти две недели она открывала двери и садилась в проеме, вытягивая ноги на улицу и привыкая к открытому пространству, с которым не соприкасалась год. Еще месяц потребовался ее психике, чтобы научиться спокойно ходить по саду и без приступов панической атаки доходить до ворот поместья.       Справившись с этой задачей, она стала заново привыкать к аппарации, сначала на совсем крошечные расстояния, постепенно увеличивая их.       К тому моменту, когда она могла свободно аппарировать к месту недалеко от Гринготтса, сдерживаться, чтобы в ужасе не шарахаться от других волшебников, и была способна заставить себя войти внутрь помещения банка, прошло почти два месяца со дня, когда Гермиона пыталась спалить Малфой Мэнор, и ровно год и два месяца со дня смерти мужа и сына.       Девушка и сама не смогла бы облечь в слова те эмоции, ощущения, чувства и ужас, что она испытала по пути к хранилищу, в котором собиралась «мародерствовать» в свой первый визит. Ее губы и пальцы дрожали, руки пытались дотянуться до любой подвернувшейся стены или поверхности, чтобы испытать хоть какое-то подобие чувства опоры и защищенности. Она была совершенно одна в огромном враждебном мире.       Лишь спустившись в могильный холод пещерных тоннелей Банка, где не было других волшебников, Гермиона испытала некое подобие облегчения от чувства покоя.       «Самое безопасное место в мире, какой жизненный сарказм», — пронеслось в ее голове.       Для выполнения намеченной бесконечной работы, напоминавшей Сизифов Труд уже в самом начале, требовалась максимальная концентрация и внимательность, из-за чего пришлось с тяжелым вздохом закрыть в глубинах своего сознания воспоминания о том, как это место они неоднократно посещали с Драко, когда в их жизни еще была любовь.       Ее разум сделал поиск маховика времени своей идей фикс, превратившейся одновременно в помешательство и смысл жизни. Потянулись долгие месяцы поисков. Гермиона каждый день спускалась в подземелья Гринготтса, по очереди перебирая все содержимое каждого хранилища. Поздно вечером она направлялась в Мэнор, чтобы к утреннему открытию снова вернуться и продолжить с того места, на котором остановилась.       Слишком часто она теряла надежду, но продолжала поиски, ставшие теперь смыслом ее существования. Девушка просто не могла остановиться и прекратить искать, ведь это могло значить лишь одно — ее все еще ждет зелье, до сих пор играющее в лучах света на столе покойного мужа.       Гермиона перебрала руками каждый галеон, каждое фамильное украшение, каждый драгоценный камень и слиток драгоценного металла, открыла каждую древнюю коробку с артефактом, когда ровно десять месяцев спустя с момента начала поисков в одном из последних хранилищ Малфоев на самом нижнем уровне Гринготтса она взяла в руки и открыла старую потертую от времени черную бархатную коробочку, которая одиноко покоилась в сейфе, минуту назад безжалостно взломанном хрупкой молодой женщиной, осунувшейся от бесконечных страданий, но каждое утро собирающей по закоулкам себя все оставшиеся силы, чтобы снова идти сражаться. Как она делала всегда, всю свою жизнь…       Победный крик разнесся по подземелью, оглашая вторую победу Золотой девочки в ее самой важной войне: «Мерлин, Годрик… Салазар, спасибо… я так благодарна!!!»       Стоя на коленях на ледяном полу, она одновременно смеялась и рыдала, дрожащими руками с одеревеневшими пальцами прижимая к себе ветхую коробочку с бесценным содержимым.       Полчаса спустя девушка кудрявой бестией ворвалась в Малфой Мэнор, до смерти перепугав прятавшихся от нее по углам домашних эльфов грохотом и своим безумным видом и промчавшись мимо них в кабинет-лабораторию Драко.       Тяжело дыша, она схватила с массивного дубового стола семейную колдографию в серебряной рамке, оставленную здесь десять месяцев назад, и, нежно погладив пальцами лицо Драко, дрогнувшим голосом прошептала: «Ты не хотел, чтобы я нашла маховик времени… но оставил мне шанс найти его, если я все-таки не сдамся. Спасибо, что не потерял веру в меня».       Ее разрывали противоречивые чувства: двухлетняя боль потери, горя и тоски, обида и злость на поступок Драко, понимание его мотивов, разочарование в себе, сумасшедшая надежда все исправить и еще миллион эмоций. Но перевесило все одно желание — она хотела к своей семье, быть вместе с ними или хотя бы увидеть еще раз ИХ, а не холмики могил, разрывающие ее сердце. Если бы только ей, героине войны, Мерлином был подарен шанс еще хоть раз сказать мужу и сыну, как сильно она их любит, всегда любила и всегда будет любить, и, может, исправить все для какой-то другой Гермионы в другом времени, не дав им с Драко совершить эту роковую ошибку, она стала бы самой счастливой на свете.       Найти тех Гермиону и Драко в прошлом, рассказать правду, всю… как есть… не скрывая, как трагично все обернется. Вот, что мячиком билось о ее черепную коробку. Последствия для будущего, Азкабан, грозящий за использование незаконного Маховика времени, все померкло перед эфемерным шансом увидеть любимых и исправить произошедшую катастрофу.       «Точка отсчета — ровно два года назад, за день до ИХ смерти. Если все получится, ТА Гермиона должна понять… осознать… что на следующий день ее мир будет навсегда разрушен, если сегодня не случиться такое маленькое, но невероятно большое чудо. Пусть они поругаются, пусть она будет злиться на Драко за его самое ужасное решение в их жизни. Я покажу им мои воспоминания в омуте памяти, заставлю просмотреть до последней секунды все горе и отчаяние, что были пережиты мной за эти два года. Если это не сработает… то я точно сделала все, что могла, чтобы спасти нас троих. И тогда мне останется только присоединиться к моей погибшей семье», — судорожно дыша и нервно прикрывая глаза, говорила себе Гермиона, перекидывая золотую цепочку маховика через шею и предвкушая новое начало или финальный конец, вознося в небеса все известные ей молитвы всем известным ей высшим силам.       План был подкупающим своей глупостью и необдуманностью («слабоумие и отвага», как слизеринцы отзывались о грифиндорцах), но на другой у Гермионы просто не было ни сил, ни времени. А разум, вымотанный бесконечными страданиями за последние два года и отчаянными безнадежными поисками за последние десять месяцев, молил о вечном покое и отказывался функционировать.       Гермиона, зажмурившись, собрала все силы для последнего рывка, возвела глаза к потолку, а потом снова прикрыла их, произнося: «Ровно два года назад, после дня рождения Скорпи, ночь, когда я пришла к тебе, Драко… Если бы я тогда поговорила с тобой, утешила и поддержала, пропустила работу на следующий день, вы, возможно, были бы сейчас живы… у нас был бы шанс… и ради этого эфемерного шанса я готова рискнуть всем. Все ради нас, нас троих… Два больших оборота…»       Она закончила свое бормотание, уже поворачивая песочные часы, окруженные золотыми кольцами, два раза вокруг своей оси.       Все померкло в глазах, и девушка пошатнулась, начиная терять равновесие. Пространство на миг искривилось, и ее тело затянуло резким рывком на порядок сильнее, чем от аппарации. Гермиона успела лишь сдавленно пискнуть, а на том месте, где она стояла мгновение назад, осталось лишь легкое марево, которое полностью растворилось в считанные секунды. Будто Гермионы Грейнджер или Гермионы Малфой никогда и не существовало в этом странном и жестоком к ней мире.       Ощутив глухой удар о жесткий пол и последовавшую за ним боль во всем теле, Гермиона всхлипнула и заморгала, пытаясь рассмотреть, где оказалась. Ее замутненное зрение понемногу прояснялось и взгляд концентрировался.       «Мерлин, неужели ничего не вышло?» — в ужасе произнесла она, оглядывая стены, полки, стол и кресло в кабинете покойного мужа. Из глаз предательски катились слезы, пока ее взгляд не наткнулся на высокую широкоплечую фигуру мужчины в белоснежной рубашке с закатанными по локоть рукавами и в черных брюках. Как же прекрасен он был, даже раздавленный своей болью и горем, съедаемый демонами изнутри. Каким родным он выглядел до сих пор. Гермиону словно магнитом тянуло к нему, но спазм, скрутивший все внутренности, позволил ей сдержаться, не бросившись ему на шею.       Мужественные руки (сильные, но такие нежные, которые она так ясно и четко помнила) держали две пробирки с зельями, назначение которых Гермиона никак не могла определить, но могла поспорить, что никогда не видела их раньше.       Глаза цвета ртути шокировано уставились на девушки из-под платиновой чуть взлохмаченной челки. Гермиона икнула от неожиданности, продолжая сидеть на полу, пребывая в состоянии шока и страха, что этот морок вот-вот рассеется и она снова окажется в своей реальности.       Драко был так же бледен и изможден, как она помнила и как видела каждую ночь во сне последние два года. За его непроницаемой маской сейчас она так ясно чувствовала, как сильно он вымотан болью и отчаянием, и это разбивало ей сердце, которое и так было сейчас сковано страхом, что она не справится и совершенно точно не сможет пережить этот ад во второй раз.       — Ты нашла семейный маховик времени, — мрачно констатировал мужчина, взглянув на висевшую на ее шее золотую цепочку с «незаконным» кулоном.       Гермиона лишь коротко кивнула и уперлась глазами в пол. Она так боялась поверить в реальность происходящего. Что уж… девушка боялась даже дышать, убежденная, что ее дыхание развеет волшебство перед ее глазами.       Драко поставил пробирки на подставку, подошел к Гермионе и присел на корточки, вглядываясь в ее лицо. Он сразу заметил, что девушка перед ним чуть старше, чем то страдающее опустошенное лицо, которое он видит каждый вечер за ужином. И не просто старше — серее, еще больше наполненное горем и невероятным безумием. Такие следы может оставить только самая тяжелая потеря. Память услужливо подкинула блондину воспоминание войны о людях, у которых он видел такое выражение. Эти люди лишились всех своих близких и потеряли все.       — Я так хотел для тебя другой жизни, без нас, хотел дать тебе такой шанс, ты как никто его заслужила! — тихо произнес он. — Но эгоистично смел надеяться, что ты найдешь маховик… когда-нибудь потом… после всего… если захочешь. Оставил папку с описью содержимого хранилищ Гринготтса, включая маховик, в самом верхнем ящике стола… На всякий… случай. У меня не хватило силы воли не оставить эту слабую нить. Но я не хотел…       Блондин тяжело вздохнул и опустил глаза. Было заметно, как ему больно и тяжело говорить об этом.       Сердце Гермионы разрывалось от сопереживания своему мужу и желания обнять, поддержать, сказать, как любит его, но все же она не смогла удержаться, чтобы не фыркнуть обиженно и с некоторой злостью, вспомнив, при каких обстоятельствах этот документ был найден:       — Невероятная выдалась подсказка!       Драко снова тяжело вздохнул и пожал плечами. Гермиона понемногу начала осознавать реальность. Она здесь… Точнее СЕЙЧАС… Он здесь… Он жив?       — Нам надо поговорить, — хрипло произнесла она, не узнавая свой голос, — всем троим. И нам потребуется семейный омут памяти.       Слова давались девушке невероятно тяжело, будто раскаленные угли перекатывались в горле, царапая изнутри.       Драко коротко кивнул и поднялся, протянув ей руку, чтобы помочь встать.       Гермиона поднялась, но ноги девушки тут же подкосились от переизбытка эмоций, пожирающих ее сейчас. Она вцепилась в плечи мужчины крепкими объятиями, чтобы попытаться устоять и не упасть, и, судорожно содрогаясь сквозь слезы, тихо повторяла:       — Мерлин, спасибо-спасибо-спасибо-спасибо-спасибо-спасибо-спасибо… Я так люблю тебя, ТАК люблю!!!!!! Тебя и Скорпи!       Лишь спустя минуту Гермиона ощутила, что крепкие руки ее мужа мелко дрожат, прижимая ее исхудавшее тело, напоминающее скорее кости, обтянутые кожей.       Глаза цвета ртути, полные боли и отчаяния, смотрели в бездонные карие, наполненные еще большим горем, чем он привык видеть.       Мужчина прочистил горло:       — Ты ведь знаешь, что того, кто использует маховик времени, ждет Азкабан? Знаешь все запреты и последствия для событий от его использования?       — Если поймают. Знаю, эти риски… несущественны. А еще не знаю, поможет ли мой поступок что-то исправить, но я не могла не использовать этот единственный шанс, чтобы попытаться. Ни секунды не сомневаюсь, что ты поступил бы так же. Ведь в моем времени и реальности… все уже неисправимо. Все и так ужаснее некуда.       Драко тяжело вздохнул и покачал головой.       Блондин попросил домашнего эльфа Боппи пригласить «его» Гермиону в южную гостиную — нейтральную территорию, где они оба чувствовали себя более-менее спокойно, уточнив, что это крайне важная просьба, несмотря на поздний вечер.       Эльф, недоверчиво косясь на старшую Гермиону, кивнул и с бегающими глазками нервно сообщил, что Скорпи спокойно спит, миссис уложила его и сейчас читает в своей комнате. После чего с хлопком испарился исполнить задание.

***

      Это была самая долгая и тяжелая ночь для всех троих. Гермиону из прошлого едва не хватил удар от одного взгляда на свою осунувшуюся «сгоревшую» от переживаний будущую версию. Рассказы, обсуждения, скандалы, упреки, море слез, признания в любви, откровенные разговоры по душам, надежды, отчаяние, попытки, нескончаемые воспоминания… Много часов спустя трио чувствовало себя так, словно их эмоционально и физически выпотрошили или освежевали. И всем троим уже просто хотелось утопиться в омуте памяти (если бы это только было возможно), когда старшая Гермиона заставила всех просмотреть полностью последние два года воспоминаний, повторно переживая произошедшее, и подошла к финальному моменту.       Это было невероятно тяжело, и старшая Гермиона не осмеливалась даже на секунду поверить, что ее поступок поможет в итоге хоть что-то исправить. Происходящее было похоже на невероятно изощренный способ пыток — кишками и всеми внутренностями наружу, более жестокий, чем Круциатус, от которого еще можно было оправиться. Она решила рассказать и показать всю правду, ничего не утаивая, ведь сейчас считала, что в сложившейся ситуации виноваты оба. Полутонами и недосказанностями она была сыта по горло, сполна расхлебав их за последние два года.       Когда рассветные лучи наполнили южную гостиную, все трое выплакали весь запас своих слез, и старшая Грейнджер заставила пару дать друг другу непреложный обет отныне обсуждать друг с другом все, что их беспокоит, и бесконечно ценить каждый миг, подаренный Мерлином, чтобы быть вместе.

***

      Самая тяжелая и отчаянная миссия в жизни старшей Гермионы была выполнена, и трио медленно плелось по мрачным коридорам Малфой Мэнора. Младшая Грейнджер-Малфой спросила: — А что теперь будет с тобой?       Та лишь прикусила нижнюю губу, опустив взгляд на пол: — Я не знаю. Есть вероятность, что мне придется прожить тенью два года до момента, из которого я отправилась сюда. Я понятия не имею, как это работает на длинных дистанциях. В Хогвартсе на коротких временны̀х отрезках все работало так — завершив круг, мы возвращались в место и время отправления. Возможно, на длинных отрезках это работает иначе, и я смогу попасть в свое время, завершив то, ради чего вернулась. Но неизвестность и риск — ничтожная плата за шанс все исправить. Я решилась на этот шаг, не раздумывая, и, если бы пришлось, повторила его много раз. Если мне повезет, я смогу понаблюдать за вами. Могу я… взглянуть на Скорпиуса, пока он спит?       — Ты можешь зайти и поцеловать его, — хрипло проговорил Драко.       — Спасибо!!! Я не напугаю его, я… буду держать свои эмоции… при себе, — сдавленным голосом ответила девушка.       Когда полоска тусклого света из коридора прочертила дорожку через детскую комнату с задернутыми шторами, старшая Гермиона замерла в дверях, прижав ладони к груди и сдерживая всхлип. На негнущихся ногах она подошла к кроватке. Спящий малыш, чьи платиновые волосики рассыпались по лицу и подушке, обнимал пестрый зонтик, свою любимую игрушку, и был самым прекрасным, родным и теплым зрелищем, которое когда-либо видела Гермиона… они обе… этот образ выжигался в самых важных частях сердца, чтобы остаться там навсегда.       Старшая Гермиона опустилась на колени, убрала со лба сына платиновые прядки и дрожащими губами поцеловала его в макушку, зажмурившись. Одинокая горькая слеза упала на щеку мальчика, и образ девушки, словно дуновением ветра, рассеялся через мгновение.       — Ма, — испуганно произнес проснувшийся малыш, еще сильнее прижимая к себе зонтик, как спасательный круг в океане.       — Я здесь, милый. Мы с папой здесь, — прошептала младшая Грейнджер, подбегая к сыну.

***

      Резкий рывок швырнул Гермиону на пол, и она простонала, снова больно ударившись коленями о жесткий пол. Девушка, округлив глаза, осматривалась вокруг. Все ее внутренности сжимали спазмы. Что-то пошло не так. Она находилась в комнате сына, склонившись над его кроваткой, как в последний момент, который она помнила в прошлом. Постель заправлена, в комнате никого, а темноту нарушает лишь бледный свет луны через окно, гробовая тишина в доме. Все как в тот вечер, когда она вбежала в Мэнор, неся маховик. Вечер… Почему поздний вечер? Что-то пошло не так, сбилось и место перемещения, и время суток. Гермиона нервно всхлипнула и прижала руку ко рту, предательские слезы застилали глаза.       — У меня не получилось, — прошептала она, — прости, Драко, я… Я не смогла.       Когда последние слова сорвались с губ, ее поглотили истеричные рыдания, переходящие в вой, похожий на раненого дикого зверя.       Если бы Гермиону позднее спросили, сколько времени прошло до момента, когда входная дверь детской с грохотом открылась, стукнувшись о стену, с которой посыпались куски отделки, она, не задумавшись, ответила бы, что целая вечность.       Она увидела взъерошенные платиновые волосы, глаза цвета ртути, в которых плескались ужас и безумие, грудную клетку, вздымавшуюся в сильных истеричных вздохах. Она все это видела сквозь пелену слез, размытое, эфемерное, нереальное. Звуки словно проходили сквозь вату, теряясь на пути от барабанных перепонок к мозгу, и она никак не могла ухватить их суть. Серые глаза панически бегали по телу и лицу сидевшей на полу Гермионы, пока она продолжала поскуливать сквозь рыдания, пытаясь закрыть свой разум, чтобы перестать испытывать боль. Ее трясло.       «Вот и все, я, наконец, окончательно сошла с ума, слава Мерлину. Может теперь боль оставит меня», — пронеслось у девушки в мозгу, с которым она окончательно теряла связь.       Сильные руки… «Чьи они?..» начали осторожно трясти девушку, придерживая за плечи, ладонь аккуратно похлопала ее по щеке… кто-то пытался привлечь ее внимание… «Кто-то оказался дома… зачем они пришли?.. дайте мне спокойно оказаться погребенной в своем горе… вероятно, я все же вызвала Адское пламя в тот момент… Но почему я не чувствую жара и ожогов? Ничего не вижу и не понимаю…»       Чьи-то теплые руки продолжали трясти ее, и Гермиона сосредоточилась в жалких попытках понять, что от нее хотят. Раз уж ее не оставляют в покое, может, если понять, что им нужно, они быстрее уйдут?       Послышался быстрый топот маленьких ног и следом сразу надрывный испуганный детский плач.       — Тише, Скорпи, маме плохо. Все хорошо, успокойся, пожалуйста…       Звуки — словно через толщу воды, глаза все еще не видят. Отчаянно боясь дать себе хоть малейшую надежду, Гермиона начала судорожно стирать слезы со своего лица и глаз. Зрение и слух никак не хотели приходить в норму, но ей удалось перевести истерику в небольшие всхлипы, сердце колотилось так, будто она три часа без перерыва гоняла на метле.       Нежные руки сжимали ее лицо, и глаза цвета ртути с болью впивались в ее карие, полные слез.       — Гермиона! Гермиона!!! Что случилось? Мы расстались с тобой всего полчаса назад у выхода из Министерства. Ты побежала забрать свое драклово платье для празднования годовщины Поттеров. А я отправился забрать подарок для них в Косой переулок. Что, ради Салазара, произошло за эти гребаные полчаса??? Я как чувствовал, что не надо тебя отпускать одну в тот момент. И где… твое платье?       В словах, все еще доносившихся как сквозь вату, звучал коктейль эмоций: паника, беспокойство, забота, переживание, раздражение, любовь. Будто все книги из библиотеки Малфоев высыпали на середину комнаты и перемешали так, что стало не понять где что. Гермиона не могла сказать ни слова, будто онемела в один миг, и только смотрела в серые глаза, пока мокрые дорожки без остановки бежали по ее щекам.       — Тебя кто-то обидел? Тебе сделали больно? Кто? Немедленно скажи мне? — на мгновение его тон стал злым, но тут же дрогнул и сменился с панического и обозленного на расстроенный и заботливый. — Ужасно выглядишь.       Сильные теплые руки притянули девушку в объятия и крепко прижали до легко хруста ее ослабевших косточек. А на заднем фоне продолжали раздаваться детские всхлипы.       — Что произошло? Расскажи скорее, — Гермиона не столько услышала эти слова, сколько почувствовала их как вибрацию, нежно переданную ей в ухо.       Давясь слезами, зажимая рот рукой и заикаясь, Гермиона произнесла: — Целая жизнь… Произошла… произошла целая жизнь, Годрик, как самый страшный кошмар, я побывала в аду. Ты… Ты не представляешь, через что я пппрошла…       Понимание и воспоминания исказили черты Малфоя, сделав их болезненными. Мужчина продолжал обнимать свою жену, гладя по спине и баюкая. Он с силой втянул воздух сквозь стиснутые зубы и прошептал: — Салазар… ты так сына напугала криками, и я чуть с ума не сошел или чуть сердечный приступ не получил. Даже не представляю, что нам придется сделать, чтобы успокоить Скорпи… Точно не просто на каруселях покатать. Тшш… Все хорошо, уже все хорошо. Ты в порядке?       — Уже да, — проскрежетал голос девушки, — Драко?..       — Ммм?       — Драко, у меня… получилось…       Щека Гермионы прижималась к насквозь мокрой от слез рубашке, а трясущиеся пальцы продолжали сжимать влажную ткань, панически боясь того, что стоит лишь разжать их, как все вокруг развеется словно мираж в тот же миг.       — Тшшш… конечно, получилось! У! Моей! Жены! Всегда! Все! Получается!       Когда судорожные всхлипы почти стихли, а дыхание начало приходить в норму, все трое сидели на полу, крепко обнимая друг друга.       Драко нежно поцеловал Гермиону в макушку, тихо сказав: — Милая, тебе необходимо больше отдыхать. Поделишься всем, что тебя так встревожило? Мы ведь всегда разговариваем и делимся тем, что нас беспокоит. Все последние два года. Помнишь?       — Конечно, только позднее, сильно позднее, — ответила Гермиона, вложив в его ладонь золотую цепочку с маховиком и сжав его пальцы так, чтобы скрыть артефакт.

Эпилог. 12 лет спустя

      — Деееетииии, вы все собрали в дорогу? Одежду, зубные щетки, учебники, перья, пергаменты, чернильницы… Сов и корм для них, в конце концов? Мы уже совсем скоро выходим. Ваши учителя по подготовительным занятиям к Хогвартсу жаловались, что вы несколько рассеянные в последнее время. Понимаю, что вы очень взбудоражены своим первым днем в школе, но напомню, что в Хогвартсе (Гермиона многозначительно подняла указательный палец вверх) разгильдяи не пользуются успехом. Ни у учителей, ни у других учеников.       Драко загадочно хмыкнул с дивана, кинув взгляд поверх газеты, которую читал, положив одну лодыжку на колено.       — Дааа, мам, все готово, — хором проговорили Эридан и Кассиопея — одиннадцатилетние близнецы, похожие как две капли воды, за исключением причесок. Эридан очень гордился своими платиновыми волосами, аккуратно подстриженными как у папы, волевыми, аристократичными, мягкими. А Кассиопее досталось мамино буйное каштановое кудрявое гнездо, за что брат ее периодически дразнил, тут же получая тумаки в ответ. Причем эти тумаки раздавались друг другу с такой любовью и весельем, что родители решили умыть руки, поскольку точно знали, что эти двое никогда не дадут в обиду друг друга, а так же своих братьев. Порой Гермиона, вздохнув, задавалась вопросом: «Ну почему все наши дети не могут быть спокойными, как я сама?». Но потом переводила взгляд на Драко, вопросительно поднявшего бровь, и закатывала глаза: «Ах, да, вот именно поэтому».       Близнецы прекратили свое перманентное сражение диванными подушками и выстроились перед родителями, изображая полное послушание и внимательность и невинно хлопая глазами. Гермиона укоризненно вздохнула: «Ах, если бы хоть кто-то купился на такой благопристойный вид парочки демонят». Откровенно говоря, они с Драко очень переживали, что эти двое разнесут Хогвартс в первый год обучения.       — Я хочу на Слизерин, как папа, — гордо заявил Эридан, вздернув подбородок.       Драко приподнял уголок губ, ухмыльнувшись. Касси стукнула брата из-за спины диванной подушкой по попе и побежала в другой конец комнаты со смехом и криками: — Это потому, что мелких и белобрысых не берут на Гриффиндор.       И завизжала, когда увидела, что блондин со смехом и шипением: «Ах ты!!!» и подушкой наперевес стал ее нагонять.       Гермиона ущипнула себя за переносицу, пробормотав: — Мерлин.       — Не волнуйся, дорогая, уже вечером это все станет проблемой Хогвартса.       — Вот именно это меня и беспокоит, — проговорила она сквозь зубы, на минуту присаживаясь на кресло, чтобы передохнуть.       — Ну все, скоро выходим. Прощайтесь. Боппи, проверь, что все чемоданы уже у выхода, — командным голосом произнесла мать семейства, тыльной стороной ладони смахнув со лба капельки пота, выступившие от волнения и напряжения.       Эльф, появившийся с хлопком, кивнул и через мгновение так же исчез.       Близнецы, словно ураган, налетели на Скорпиуса, который уже перебрал свои любимые газетные вырезки, колдографии и движущиеся картинки и сложил их в своем строго выверенном порядке, а сейчас помогал семилетнему Антаресу собирать разноцветные пластины в мозаику.       Два урагана заобнимали и расцеловали Скорпи, тихо прошептав ему в уши с двух сторон, что на каникулы обязательно привезут ему и Анти из Хогсмида их любимые сладости и много всякой всячины. У них, как всегда, был план. Хогсмид разрешалось посещать только с третьего курса, но дело оставалось… пффф… вообще за малым, они ведь дружили с отчаянными Поттерами и изворотливыми Уизли, которые всегда поддерживали любой кипиш, даже не совсем законный. Но родителям об этом было знать совсем необязательно.       Попрощавшись со Скорпи, два урагана напали на Антареса. После объятий и поцелуев близнецы строго и очень серьезно сказали, что пока они в Хогвартсе, он должен заботиться о Скорпи, помогать ему и не давать его в обиду. Антарес нахмурился и очень серьезно кивнул, подтверждая, что задание принято и будет исполнено в лучшем виде.       Когда клубок из четырех Грейнджер-Малфоев вместе с чемоданами «выкатился» в сторону вокзала Кингс-Кросс, Скорпи и Анти облегченно выдохнули и устроились поудобнее, а Боппи с загадочной улыбкой сел на стул и раскрыл любимую книгу ребят со сборником сказок, приготовившись читать, одновременно показывая красочную трехмерную проекцию историй вокруг слушателей. Проекции были придуманы Драко для развлечения и обучения Скорпи, но на удивление пришлись по душе всем маленьким Грейнджер-Малфоям, а также маленьким Поттерам, Уизли и… еще многим детям волшебников. Пришлось даже запатентовать эту разработку, поскольку она так стремительно вышла в массы. Впрочем, разработки Драко не ограничились этой одной, но это уже совсем другая история.

***

      Когда поезд с платформы девять и три четверти тронулся, Гермиона осмотрела колдограф, довольно кивнув. Оценила, что все задуманные колдо сделаны, и помахала рукой окнам удаляющегося купе, под завязку набитого Грейнджер-Малфоями-Поттерами-Уизли, улыбнулась Драко и прижалась к его плечу.       — Знаешь, о чем я думаю? — с легкой загадочной улыбкой спросила она.       — Ммм? — отозвался Драко       — Скорпиус никогда не останется один.       — Конечно не останется, ведь у него есть мы!       — Даже потом, когда нас не станет… Эри, Касси и Анти так любят его, заботятся о нем и защищают с самого раннего детства, хоть и намного младше него. Иногда мне кажется, что они взяли на себя эту роль, как только научились ходить и говорить. Думаю… мы хорошо воспитываем всех наших детей.       — Когда нас не станет, — задумчиво проговорил Драко, — ребята позаботятся о нем, несмотря на его «особенность».       А потом он улыбнулся и закатил глаза: — И это не считая толпы эльфов, врачей и сиделок, которых мы, слава Салазару, можем себе позволить для него. Все будет хорошо!       — Это так замечательно, — трогательно всхлипнула Гермиона и стерла рукавом пару упавших слезинок. Это стало ее третьей финальной победой в войне за свою жизнь, которая изменила все.       Драко крепче обнял жену, поцеловал в макушку и повел домой к Скорпиусу и Антаресу, ведь сегодня вечером они планировали отправиться на какое-то время в летний домик на юге Франции, погода как раз располагала.

***

      Что ж, вот и финал альтернативной концовки.       О чем она? Говорите тем, кого любите, как они вам дороги, как можно чаще, чтобы они никогда не забывали об этом. Ведь, как говорит моя мама: «Единственное, что нельзя исправить, это смерть, остальное все можно исправить».       И дальше у этих героев все обязательно было хорошо, я знаю, я проверяла :)))