Игра снов

Разочарование, с каким Пятифан посмотрел на малявку, могло сравниться с тем, с каким смотрела она, одними губами твердя: «Тоша!..» Её до краёв наполнил страх — но даже не за себя, а за старшего брата, от которого она по дурости ускакала, увидев мелькнувший в толпе людей пушистый лисий хвостик. Уж больно интересно было посмотреть на такую бесстрашную лисичку, возможно кем-то прирученную, но стоило ли оно того, когда она потерялась и мама… мама опять будет злиться. Но теперь уже не на папу, а на Тошу. Он ведь старший брат. Ей стоило сначала рассказать ему, не пугать. Они должны были вместе смотреть на лису. Почему она такая глупая, такая неосторожная?.. — М-мне нуж-жен То-оша-а-а! — провыла девочка, падая и пряча мокрое лицо в коленях. Это было ужасно — плакать в окружении каких-то мальчишек, но Оле абсолютно не было до них дела: она не знала никого в этом городе, она помнила назубок слова мамы: никому нельзя доверять, даже семье не всегда, но семья на то и семья, чтобы быть рядом, а какие-то первые встречные мальчики — это другое. Что они вообще пристали? Какое им дело до неё? Никто и никогда в городе не помогал ей, даже если она просила, нуждалась, а тут… Или им просто нравится смотреть, как кто-то беспомощно плачет? Оля затихла, но слёзы продолжали течь по её по-детски пухлому личику. Она успела раскраснеться от холода и совсем рассопливиться, и только было открыла рот, чтобы истерично спросить у мальчиков, почему они молчат и не уходят, как услышала громкий Тошин оклик и встрепенулась, как потревоженный зайчик. Оля за пару прыжков обогнула недавно подошедшего мальчика, чуть не нырнув носом в мусорный бак, замаскированный под снежный сугроб, и со всех ног побежала к брату, молча, потому что уже зуб на зуб не попадал. Страшно вымоталась. Как объясняться перед мамой? Она ни за что не поверит про лису, вот братик ещё мог… Антон легко приподнял сестру над землёй, крепко стиснув её в руках, хоть в двух свитерах и куртке она была значительно тяжелее обычного. Её слабенький травянистый запах с кислицей немного разгладился, а судорожное сердцебиение постепенно успокаивалось. Он и сам не заметил, как тихонько выдохнул, немного раскачивая Олю в воздухе: шпана вроде ей никак не навредила, хоть сестра никогда бы не пожаловалась; и на коллекторов малолетки, слава богу, не похожи: Антону уже хватило стресса, а козлы те в следующий раз не позволят просто так убежать, могут и подстрелить. Хотя хищное лицо одного юноши прямо так и напрашивалось на фоторобот с подписью «будьте бдительны: малолетний рэкетир». — Что ж ты за брательник такой, что сестру проворонил? — Антон едва услышал его, так тихо тот говорил. Лицо того внезапно ожесточилось, когда Петров бесстрашно встретил наглый взгляд: серый, будто золой присыпанный против почти бирюзового со светло-золотистыми прожилками у зрачков. Антон осторожно отпустил сестру, которая вместо того, чтобы отойти подальше, тут же шагнула вперёд, шмыгая носом: — Это я виновата, не Тоша! Но Рома на мелкую не смотрел. Он не мог отвести от «Тоши» своего взгляда: скованного цепью за горло, полумёртвого, полуживого, проволоченного так по грязной дороге пару десятков улиц — по ощущениям. Его сердце колотилось так сильно, что больно стучало у горла, словно Пятифан находился на грани жизни и смерти и досматривал последнее светлое воспоминание перед кончиной. Он отпечатан на пацане. Это просто невозможно! Это же пиздец. Стук, стук, стук! — с каждой секундой сильнее по перепонкам, но Рома, конечно же, не умирал, и даже не ждал смерти. Сладкий запах ванили, смешанный с молоком, напоминал дорогое мороженое, которое Пятифан обожал. Пломбир. Такой живой, натуральный запах, который хотелось попробовать языком, слизнуть, впитать — и так жадно, аж клыки чесались. Рома злился на себя, на блондина, на мелкую, их мамку, на Бяшу — какого он всё ещё стоит сзади, как будто язык в жопу засунул?! Роме было тесно и душно в этом переулке: он с трудом разжал напряжённую челюсть, тут же угадывая движение за спиной — это бурят неловко притопывал и наверняка чесал лоб с необычайно глупым выражением лица, присущим ему в моменты, когда он не понимал Рому и то, что ему теперь делать. Слишком несамостоятельный. Рома мельком посмотрел на растрёпанную, но уже спокойную малявку. Они с Бяшей… чем-то похожи. — В любом случае, всё хорошо кончилось, да, Ромка? Нашли же… Рома непроизвольно кивнул. — Ваш предок вас обыскалась. Не местным нужно держаться вместе и не высовываться — если не хотите сдохнуть в одном из таких переулков, я предупредил. Пошли уже, — Рома нарочито непринуждённо устремился к выходу на площадь, кося взгляд в сторону блондина, пытаясь перебороть своё отвращение и не уебать ненароком, импульсивно: сядет же, пожалеет. Белые волосы, длинные пальцы, бледная, почти полупрозрачная кожа, небольшие бледные губы… Это всё из его снов. Это всё-таки пиздец… Он помнил мягкость и гладкость её его кожи, помнил, как сжимал эти узкие ладони в своих руках, с каким упоением слизывал-зацеловывал царапины на костяшках… От мысли о том, что у его истинного есть член в штанах, Пятифана натурально затошнило. Он всегда аргументировал свои плохие оценки за сочинения тем, что у него просто плохая фантазия и вообще-то ему глубоко похуй на литературу, но сейчас ему не на что было пожаловаться, потому что в его голове стало слишком много мыслей, половину из которых не прошла бы никакая школьная и культурная цензура. Бяша, идя между другом и Антоном, — надо же, сообразил всё же что-то, — увлёк блондинов в незатейливую беседу из разряда «кто вы, что забыли тут, когда съебёте.» В этом посёлке не очень любили приезжих: те вечно светили тут своими понтовыми шмотками, манерами, обсирали «заброшенное богом место» и приносили с собой плохие известия. Или не приносили. Но в любом случае, когда кто-то сюда приезжал, у кого-то случалась всякая херня. Возможно, дело было не в приезжих, а местные сами виноваты в своих бедах, но это было бы слишком просто — обвинять самих себя, дураки они, что ли? Рома оскалился в воротник своей куртки, сжал в кармане тёплых спортивок металлическую бабочку: ему хотелось крови, безумства, ему хотелось очистить голову от кошмара, который преследовал его наяву — в противоположность снам, из которых он выбирался по утрам из кровати с волнением и сожалением. Проводив приезжих до матери, которая уже разговаривала с местным младшим лейтенантом, юные карманники удрали в сторону леса, пока их не засекли. По пути вспомнили, что забыли Бабурина, но никто не стал за ним возвращаться — тому не впервой. С ним было неприятно общаться, не то что дружить: он был труслив, туп, вонял дохлыми животными, потому что частенько любил их мучить, и выглядел как дешёвый отморозок, при любой возможности ныряющий под бабкину юбку, чтоб поплакаться о своих очередных неудачах. Он, кстати, тоже был не местным, но из соседнего посёлка: не городской жеманник, очевидно, но такой же несуразный, как и все, кто по каким-то причинам хотели жить в этой дыре. Едва завидев на своём пути блондинистого парня в опрятной одежде, Семён тут же счёл его врагом номер один, надеясь, что Роме будет приятно отмудохать его на пару. Роме было бы приятно, не будь это пацан, на котором он отпечатан, потому что у него чисто физически не поднималась на него рука. Он не мог, действительно не мог даже прикоснуться. Сделал шаг и замер, пригвождённый к земле. Он сжимал во вспотевшем кулаке лезвие, чувствуя ладонью жар собственной крови. Он ненавидел себя, потому что бездействовал, когда Антону сломали нос. «Вали отсюда, сука!» «Тебе здесь не рады!» «Мы забьём тебя в школе, жди, ботан!» Ничего из этого не произнёс Пятифан, но он слышал, как сорвавшийся с цепи Бабурин — жалкая бета, маскирующаяся под альфу — пытается втоптать в грязь хрупкого «Тошу», за которым сейчас не пряталась его мелкая сестра, почти копия, только пониже и с длинными волосами. Это должно было быть показательной поркой, уроком новичку, который являлся лишним звеном в здешнем проржавевшем механизме, это должно было быть максимально действенным унижением, чтобы Антон как минимум не ходил в их школу — единственную в посёлке; вторая только для сирот и такая убогая, что никто её существование вслух даже не признавал. Но всё это выглядело так жалко — эти дурацкие оскорбления и потуги толстяка, что Роме это быстро надоело: он дёрнул того за рукав, чуть не отрывая оной с корнем от старой дублёнки, и сделал подсечку, роняя Бабурина на землю, рядом с блондином, прижимавшим ладони к сломанному носу. Ты тоже приезжий, мол, не забывай, что ты тоже тут не в почёте — правда другими словами, более щедрыми на мат, но с лезвием у горла толстый был тише и понятливее. В нём кипела обида и злоба на Рому и заодно Бяшу, который стоял сзади с кривой ухмылочкой и лишь пожал плечами; его никто не будет защищать, а если Рома захочет — придётся быть избитым, как и очкарик, или того похуже. Антон вообще не выглядел сломленным, обиженным: вот искренне ахуевшим и недовольным — пожалуй, да, но не более. Он не сводил пристального бирюзового взгляда с лезвия и Роминой руки, истекающей кровью, и Пятифану, ощущавшему от этого непонятное тепло, хотелось пнуть белобрысого пацана посильнее, чтобы перестал так глазеть. — Чего уставился, заяц? — незлобно (не смог разозлиться) фыркнул он, небрежно вытирая мокрую красную ладонь о плечо испуганного Бабурина. На шее у того уже проступило пара капель крови: не стоило умолять его не трогать и уповать на «старую дружбу» — большего пиздежа и лести было не придумать. Эти двое сидели перед Пятифаном почти на коленях, немного соприкасаясь ботинками, и Роме неистово хотелось развести их по углам, обоих заставить съебаться куда подальше. Они оба нервировали, пусть каждый и по-своему. — А ты, жирный, вообще-то мне не друг и никогда им не был, запомни. — Но… — И тебе, падла, в школе достанется, будешь пасть открывать, — перебил Пятифан. Бяша, как обычно, поддакнул в своей манере, но на прощание отчего-то незаметно подмигнул Антону: шутку он всё же оценил.

***

Более глупой причины пристать к Петрову посреди леса было не найти: «приезжий пидор на моей поляне!» Это было настолько до смешного тупо, что даже необидно. Антон и сам не понял, когда успел рассмеяться какому-то неизвестному Семёну в лицо и ответить, мол, «в чужом глазу соринку заметил, а в своём — огромную пидорскую колоду потерял.» Дома, разглядывая свой распухший нос в грязном зеркале ванной, Антону хотелось лишь подивиться изнеоткуда взявшейся дерзости и прикусить язык: ну чего стоило промолчать, проигнорировать, как делал это всегда? В его школе унижения кончались быстро, как только дети понимали, что Антону всё равно на их критику, и оставалось лишь игнорирование, которое в любом случае лучше, чем столь тесные физические контакты чужого кулака с его аккуратным носом. Да, Антон довольно хрупкий юноша и к тому же альбинос, но он омега, а омег, так уж было принято у хоть сколько бы то ни было «нормальных» людей, старались не бить. Насилования не считались, правда, если читать криминальную сводку и статистику абортов. Поэтому-то Петров и ходил не только на курсы по рисованию, но и по самообороне. Он мог бы ударить толстяка в его прыщавую шею и вырубить, пнуть под коленную чашечку или заломать руку, но это всё было бы временной мерой, чтобы вырвать пару секунд на побег, а Семён был не один. Но, благо, никто больше не стал его трогать. Анализируя произошедшее днём, юноше подумалось, что другие двое и не планировали его бить, раз их условный лидер по имени Рома чуть горло толстому не перерезал. «Мы не трогаем омег, свин, даже приезжих, так что завали своё ебало.» «Ты перешёл черту.» Черту чего? Антону хотелось найти ответ в сером взгляде противоречивого лидера, но он как назло даже не смотрел на него, специально уводил глаза. Он злился непонятно на что, с ума сходил (?): то загорался спичкой, то затухал — может, таблетки кончились? Такой моральный и физический садизм у этих троих можно было бы оправдать отсутствием воспитания и психическими болезнями, но Антон не хотел быть мальчиком-зайчиком для битья, о которого эти недохищники будут чесать свои молочные клыки. Он нуждался в разговоре с отцом, в его совете, ведь на маму и сестру в таком случае рассчитывать бесполезно: любой конфликт можно решить словами, скажут они, попробуй найти общий язык, скажут они. Даже понимая, что скрывать нападение бессмысленно и глупо, юноша пытался как можно дольше оттянуть момент, но мама в тот же вечер попросила настроить сестре старый телек и чуть не телепортировалась в Олину комнату после её взволнованного вскрика. Проблемы за проблемами обрушивала на неё собственная семья, Карина не успевала их отчитывать и успокаиваться. Антон не привык принимать её агрессию на себя, хотя его мама была той, для кого любой прокол — это повод поставить руки в боки и прикрикнуть. Но сегодня она ничего не сказала, вероятно, из-за усталости после первого рабочего дня: лишь молча посмотрела на него, вздохнула, а после ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Знала бы она, что двое школьников, которые «помогали» ей вчера найти Олю (да и его самого), сегодня с удовольствием наблюдали за антоновыми унижениями в первых рядах. Да, физически всё же не они его тронули, но… какие же из них вообще альфы, если они в принципе допускают то, что после приходится аж ножом и угрозами пресекать? Рома, условно выражаясь, дёрнул Семёна за поводок, оттаскивая от добычи. Тут два варианта: либо тот покорно отойдёт и зашагает нога в ногу с хозяином, либо перегрызёт этот самый поводок и растаскает зайчика вдоль улицы по кускам. Он будет злее, с ним уже нельзя будет договориться. «Может, заявление в полицию написать? Только вот какая у Семёна фамилия?..» — пришла к блондину эта светлая мысль ближе к ночи, когда глаза устали от просмотра очередного мультика: Оля захватила с собой не только игрушки, но и кассеты и, пока не ходила в школу, засматривала их до дыр: у неё осталось всего три дня! — Так ты не нашёл никакую полянку днём? Мы не поищем там лисичку? — беззаботно поинтересовалась сестра, словно уже забыла, каким вернулся её старший брат из леса. Некогда ровная переносица получила лёгкое искривление и опухла, из-за чего долго носить очки Антон не смог и скорее слушал мультики, чем смотрел. Тем не менее, Оля сидела к нему настолько близко, что он мог даже рассмотреть бледные родинки на её щеках. Сестра повернулась к нему, не получив ответа, пригляделась и тут же расстроенно пробормотала извинения. Он погладил её по голове: — По лесу ходят плохие люди, Оля. Мы не будем гулять там, но ходить мимо него в школу придётся. — Я буду защищать тебя, братик, чтобы к тебе никто плохой не приставал! — очаровательно нахмурилась девочка, решительно сжимая крошечные кулачки. Антон непроизвольно захихикал: — А самой-то тебе не страшно? — она ведь была той ещё трусишкой, в последнее время вообще стала бояться сов и придумывать всякие странные истории про огромных животных размером с людей. Возможно, так на неё повлияла документалка про хищников, которую отец месяц назад смотрел с ней перед сном: её реально придумал какой-то больной, но наивного ребёнка так легко было ввести в заблуждение… — А вот и н-нет! Ты слишком красивый и вкусно пахнешь, тебе опасно одному ходить! — выдала сестра и ультимативно сложила руки на груди. Следующие три дня она буквально от него не отлипала, хоть дома в этом не было никакой нужды.

***

Роме сносило голову от запаха ванили. Он крепко сжимал тонкую талию омеги из своих любимых снов, оглаживая носом ароматную железу на чужом затылке: прямо под ней истинные ставят метку своего запаха. Сейчас его ни капли не беспокоило, что это был парень, которого зовут Антон, что тот зарылся тонкими пальцами в его короткие тёмные волосы и оттянул от себя в последний момент, словно почуяв неладное. Рома покорно втянул клыки обратно, виновато чмокнул белую шею у излома челюсти и тихо застонал-проскулил в неё, оставляя не укус, но засос: чужой бешеный пульс дрожал под его губами, ему стало так хорошо-хорошо, тело просто купалось в эйфории; они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и неловко перебирали ногами под неизвестно откуда взявшуюся мелодию из флейты; прямо на них с неба обрушивались крупные хлопья снега: в белоснежных антоновых волосах они были почти незаметны, он сейчас так чётко напоминал Роме замаскировавшегося в кустах зайчишку. «Он… зайчик?» Пятифан мелко и нервно задышал, загоняя в прокуренные лёгкие холодный и сладкий воздух. Он не контролировал спонтанное обращение: его одежда начала трещать по швам от распираемых мышц и когтей, кожа потемнела и покрылась густой тёмно-серой шерстью. Он не успел окончательно обратиться, но увидел, как испуганно от него отшатнулся Антон. Рома в таком же страхе упал перед ним на лапы — и проснулся со скулящим вскриком, откидывая сжимаемую в руках подушку на пол. Вышел на кухню за стаканом воды, чуть не передумал на полпути, увидев горящий свет, но жажда оказалась сильнее. Мама, уставшая с работы, доедала остатки старой жареной картошки с сосисками и запивала их тёплым чаем: сегодня у неё первый выходной за месяц. — Кошмар приснился? — её серые глаза обеспокоенно прошлись по взмокшему лицу сына. Не желая разговаривать в принципе, он проигнорировал её, выцеживая остатки кипяченой воды себе в рот прямо из чайника. Она молча покачала головой: — Он ржавый изнутри, отравишься ещё… Принесу тебе завтра порошка снотворного, если хочешь, добавишь в чай вечером… Спокойной ночи. Рома удивлённо кивнул и ушёл обратно к себе: мама никогда не заговаривала с ним о чём-то, кроме его плохого поведения и карманных денег, которые всё грозилась перестать давать, но понимала: сделает только хуже. Насколько же плохо и слабо перед ней он выглядел, весь взмокший и напряжённый, и предполагать стрёмно. Возможно, ей действительно хотелось поговорить, возможно, выслушав сына, она даже посоветовала бы что-то, но это было бы только в том случае, если бы Рома признался в своих странных снах и страхе стать… голубым. Рома не хотел быть таким. Рома просто хотел быть любимым, это же другое. Но в этом сне… разве он думал о чём-то плохом? Разве человек своего пола вызывал в нём отвращение?

Что угодно, кроме отвращения, признай это…

Рома томился с мыслями о зайчике (?) до тех пор, пока в следующий понедельник не увидел блондина прямо у школьных ворот. Бабурин перегородил ему, да и другим крошечным пиздюкам, дорогу, но если последние с умом воспользовались шансом и убежали, то Антон лишь очень громко и недовольно сопел, сжимая лямки рюкзака и ни на сантиметр не отступая. «А омега правда с характером, совсем не трус.» Может, он и не зайчик? Может, хомяк? Хомяки вообще агрессивные. Бяша не ожидал, что Рома застынет на месте с тупой улыбкой на лице и врезался в друга боком, едва успев убрать руку с сигаретой в сторону: в отличие от Пятифана, он курил как паровоз с пятого класса. — Чё лыбишься, как дебил, на? — Завали-ка, — Рома тут же нахмурился, облизывая потрескавшиеся на морозе губы. Он давно… давно не улыбался. Один лишь взгляд на этого белобрысого ломал его изнутри. — А, Сёма до Антошки доебался. Может он сам пидор, на? — фыркнул бурят, улыбаясь своей шутке. Но стало не смешно, когда Рома сплюнул себе под ноги и хрустнул кулаками. — Я предупреждал, значит, я не виноват, — твердил он себе под нос, сопротивляясь неожиданному желанию обратиться и сожрать Бабурина в лесу. Тихонов его после такого точно от колонии не спасёт, так что лучше голыми руками. — Отойди уже от меня, свинья! — злобно, звонко, громко. Рома остановился. Но спасёт ли Тихонов зайца, если что?