меч - это блеск глаз

он был только там, где сквозь сердце мое проходил, через бывшее сердце мое — серый ветер и розовый ветер.

Несколько лет назад, когда Инадзума открыла свои границы, Чунъюнь понял — однажды он поедет туда. Он знал, что жрицы великого храма Наруками не только хранят священную сакуру, но и изгоняют демонов. Учиться новому никогда не поздно. Синцю назвал это командировкой по бесовским делам, и Чунъюнь даже посмеялся. Поездка представлялась ему не командировкой, а скорее паломничеством. И вот он уже возвращается. Острова Инадзумы давно растаяли в тумане за его спиной, сменившись на бесконечную ткань моря, взрытую волнами. Чунъюнь стоит на палубе и смотрит, как из-за росчерка облаков появляется тень Нефритового дворца — он почти дома. Пока корабль швартуется в порту Ли Юэ, Чунъюнь пробегается глазами по встречающим без особой цели. Морское плаванье слишком непредсказуемо, поэтому в своем последнем письме из Инадзумы для Синцю он даже не стал предполагать время своего прибытия. И всё же он смотрит, как люди на берегу взбудоражено машут руками. Какой-то мужчина подсаживает ребенка себе на плечи, и они вместе хохочут. Синцю появляется тогда, когда он уже сходит на берег, слегка пошатываясь и чувствуя, как земля пытается сбежать у него из-под ног. Друг выглядит степенно, но по двум клеркам торговой гильдии Фэйюнь, с красными лицами следующими за ним, видно — он спешил на пристань со всех ног. И Чунъюнь улыбается. Кицуне с горы Ёго говорила ему, что улыбка никогда не повредит, и улыбалась хитро-хитро, с блеском в прищуренных глазах. Смех прыгал по ветвям священной сакуры. Синцю машет ему рукой и аж подскакивает на месте. — Господин старший секретарь торговой гильдии Фэйюнь, — церемонно приветствует его Чунъюнь, подходя ближе, и друг фыркает в рукав. — Господин экзорцист, — отвечает тот поклоном и тут же шагает, чтоб обнять, крепко сжав плечи. — Долго же тебя не было, Юнь-Юнь. — Два месяца. — Вечность, — Синцю улыбается и убирает с глаз отросшие волосы. — Я весь в делах и бумагах, а ты там отдыхал. Между прочим, я оскорблен. — Я не отдыхал. Правда, — пытается объясниться Чунъюнь хоть и понимает, что это, скорее всего, была шутка. Глаза Синцю блестят почти как у кицуне. — Ну конечно, конечно, — Синцю подхватывает его под локоть и поворачивает в сторону города, — я вот тоже не отдыхал. Бумаги затопили меня с головой, все эти прошения, все эти деловые соглашения. Ни свободной минуты на чтение, ни полвздоха на тренировку. Чувствую себя вьючной лошадью. — Поэтому ты меня так тянешь? — Нет! Чунъюнь, наверное, соскучился. Это сложное чувство, которое он может почувствовать в полной мере только сейчас, когда оно начинает отпускать. Синцю не изменился, да и почему бы, разве что оброс больше обычного, волосы выбиваются из челки и падают на лицо, задевая нос и щеки. Хочется подуть. — Куда ты меня ведешь? — спрашивает он. Клерки все так же семенят сзади, готовые то ли выполнить любое пожелание молодого господина, то ли выдать это задание ему. — На обеденный перерыв. — Я только приехал. — Обеденный перерыв у меня, пока я не умер на правах лошади прямо в стойле, — Синцю улыбается мечтательно. Наверное, думает про обед. Потом оборачивается к клеркам. — Господа, ради милостивых архонтов. Сходите пообедать, сделайте перерыв. Торговая гильдия Фэйюнь нуждается в деятельных сотрудниках, а не в мертвых. Клерки благодарно кланяются и дружным голодным галопом удаляются к ларьку с жареной рыбой. Чунъюнь чувствует, что и сам голоден. Ему хочется сесть на скамейку за столом, получить свой обед и слушать всё, что скажет ему Синцю. Ему не важно, что именно тот будет говорить. Ветер с гавани дует в спину, толкая вперед. Идут они, конечно, в «Народный выбор». Ничего не меняется. — Знаешь, это Сянлин сказала мне, что твой корабль швартуется в порту. Она покупала зелень, увидела его и, по ее словам, поскакала ко мне через три ступеньки. — Зелень днём? Она ведь завяла. — Я тебе про силу дружбы, а ты мне про зелень! Вот что за человек, — Синцю легонько толкает его плечо. — Мы ждали твоего возвращения. Сянлин угрожает новым рецептом, говорит, холодным. — Наверное это крио слайм, — вздыхает Чунъюнь и слегка улыбается. Они по нему тоже скучали. В «Народном выборе» Сян Лин не оказывается. Из кухни их приветствует шеф Мао и объясняет, что дочь и правда убежала в горы за слаймами. Они усаживаются за столик ближе к выходу так, чтоб чувствовать легкий ветер. Когда заказ приносят, Синцю конечно же отламывает себе кусок из его тарелки. — Рыба отличная, но горячая, — говорит он с набитым ртом. — Я подожду. Синцю тянется за еще одним куском. — Подождешь, подождешь. А я, вот, голоден, как демон. Брат с отцом совершенно меня не жалеют, сваливая в мой кабинет все бумаги мира. Понимаешь, мне даже некогда писать новый роман. Кстати, когда ты был в Инадзуме, видел мои книги? Наверное нет, ты не заходил в книжный. Ну да ладно. Чунъюнь заходил. Но он молчит и слушает, опершись подбородком о ладонь, слушает, и смотрит, как Синцю медленно, но верно подъедает из его тарелки остатки черного окуня. На последнем куске он перехватывает руку Синцю и отвоевывает рыбу. Хотя бы и жалкие её крохи. — Ой, Юнь-Юнь, прости, — Синцю сконфуженно улыбается. — Я не заметил. Возьмёшь мой обед? Я заказал суп и баоцзы. Или хочешь, я возьму тебе еще рыбы? — Не надо. Буду есть из твоей тарелки. — Ого, — Синцю хмыкает, — воистину нет в мире острее меча, чем месть. И Чунъюнь ест мстительные баоцзы. Какие уж тут мечи. Ему хорошо сидеть так, шум гавани Ли Юэ ощущается совсем иным, нежели песни кварталов Инадзумы или тишина её лесов и полей. Он слышит, как звенят невидимые колокольчики и шуршат крыльями вздымаемые ветром воздушные змеи, рассекая небо пополам. И свет, и тень, и ветер, и камень. Синцю смотрит на него долгим взглядом из-под ресниц. — Слушай, а какие люди становятся призраками? Чунъюнь смаргивает свет и ветер. — Что? — переспрашивает он, услышав, но не поняв. — Как это происходит, что человек, умерев, не исчезает, а становится злым духом? А, и правда, обязательно ли злым? — смотрит Синцю заинтересованно, грызёт кончик палочки. — Есть несколько вариантов. Почему ты спросил? Для романа? — Ох, вот только не отвечай вопросом на вопрос, — Синцю берет его ладонь в свои и кладет на нее подбородок. — И да, для романа. Призраки не тема для литературы, так думает Чунъюнь. Будь его воля, он запретил бы писать о смерти и горестях, но Синцю смотрит на него очень проникновенно сквозь синие пряди, но Синцю пишет свои книги так, будто живет одновременно в двух местах, в двух зеркалах мира. Чунъюнь вздыхает. — Призраки появляются от ненависти, от любви и от долга. Человека можно проклясть, и тогда он останется и после смерти бродить неприкаянно по земле, человека можно любить так, что это больше похоже на проклятье — его дух не может освободиться от такой любви. Ну и, наконец, — душа становится призраком, если перед смертью человек жалел о чем-то, что не сделал и хотел это исправить. — Ого, — Синцю тихонько выдыхает, — учебник демонологии? — Моя собственная классификация. Что за роман ты пишешь? — Чунъюнь чувствует, что его рука немного затекла, но не убирает её из-под подбородка Синцю. — Это коммерческая тайна издательского дома Яо, — тот сам убирает голову и довольно улыбается. — Потом прочитаешь, если захочешь. У меня еще есть вопросы. — Давай, — вздыхает Чунъюнь. Некоторые вещи нельзя предотвратить. — Что, если я стану призраком? Ты изгонишь меня? Или я сам исчезну от этой твоей энергии Ян? — вопросов у Синцю много, он даже не интересуется, как прошла поездка в Инадзуму, но это и не удивительно. Об этом они поговорят потом. — Я бы не хотел, чтоб ты становился призраком, — коротко отвечает ему Чунъюнь и морщится, как от кислого. — Это безрадостно. — Конечно, ведь ты не сможешь меня не изгнать, великий экзорцист, — Синцю хмыкает. — Что, думаешь, я стану злым духом? — Почему мы вообще об этом говорим? — Мне интересно, — вздыхает мечтательно Синцю и заказывает себе чай. Чунъюнь молчит. Ему не нравятся такие разговоры. Как экзорцист, он во многих делах полагается на свою интуицию и привык доверять чужой. Поэтому он не любит, когда кто-то близкий ему говорит о смерти. Это может быть предчувствие, а может быть и сюжет романа, но это не важно. Литература и предчувствие близки между собой. В них зеркала мира соприкасаются. Синцю разливает чай на двоих, Чунъюнь смотрит на одинокую чаинку, плывущую по кругу. — Я стану злым духом? — снова спрашивает Синцю, глаза его мечтательные и лисьи. — Нет, ты станешь мёртвым телом, — огрызается Чунъюнь и тут же сконфуженно переводит взгляд на Синцю. — Извини. Я устал. — Так и сказал бы, что это коммерческая тайна, — разводит руками тот, — я это отлично понимаю. Они оба замолкают и глядят в чайные чашки, будто там можно увидеть всё, а не только проблески отражения облаков. Молчание не кажется натянутым, но Чунъюнь все равно расслабляется только тогда, когда Синцю под столом аккуратно трогает его щиколотку своей ступней, будто случайно. Никто не станет призраком. На горе Ёго прекрасная и таинственная кицуне метёт хвостом листья у ступеней, ведущих к храму, листья колыхаются и создают ветер. Отныне и в вечность этот ветер уносит листья, превращая их в новые облака. Каждый день она говорит экзорцисту с голубыми волосами вытянуть гадальную палочку, и каждый день ему выпадает одно и то же. Вода гасит огонь. Инадзума сияет вечно. В общем — прописные истины. Ветер кидает листья прямо на стол, и Чунъюнь выныривает из мыслей. Чай остыл, это хорошо. Синцю встает из-за стола и смотрит на него долго, непонятно. — Мне нужно работать, Юнь-Юнь. Ты сильно устал? — спрашивает он. — Нормально. Жить буду, — отвечает Чунъюнь, тоже поднимаясь из-за стола. Лист на столе дрожит от ветра, но не улетает. — А что насчет качества жизни? — Синцю, кажется, смущен. Что за глупость? — Сможешь подождать, пока я закончу с делами на сегодня? А потом пойдем ко мне. — Смогу, — Чунъюнь берет его за руку и целует в раскрытую ладонь, прямо в мелкое пятнышко от чернил. Потом, конечно, оказывается, что подождать это значит сидеть с Синцю в его кабинете и глядеть, как он морщится, хмурится, пишет что-то и чешет нос. Чунъюнь не скучает и не пялится, он медитирует. Потому что когда медитируешь, мир для тебя-внутри перестаёт существовать, ты пустеешь, подобно чашке чая, и время начинает идти совсем по-другому. Вечер наступает внезапно. Длинные полосы алого света падают сквозь окна на бумаги, полы и лицо Синцю, подкрашивая всё вокруг. Киноварь, кармин, заоблачные перцы, солнце будто входит не только в комнату, но в каждый предмет в ней, светясь в них изнутри. — Синцю, — окликает он друга и тот мигом поднимает голову, глаза он щурит и морщит нос. — Уже вечер, — констатирует Синцю, — ты заждался. — Нет, но надеюсь, ты закачиваешь, — отвечает Чунъюнь и потягивается, распрямляясь. Он встает со своего места и остаётся стоять, замерев у стены. Ветер колышет ставни, слышно, как хлопает задвижка, как стучит ветка, звуки собираются в единое целое с шорохом бумаги и скрипом пола. Даже вечера дома красятся совсем иным цветом, нежели инадзумские. С горы Ёго видно, как солнце окунает бока в полосу горизонта, опускаясь медленно, как разнеженная купальщица в прохладную воду. «Гора так высока, что ты можешь видеть то, как солнце падает за край мира, и как оно поднимается оттуда одновременно, » — говорит кицуне. Чунъюнь замечает, что горы Ли Юэ выше, на что получает смешок. «Важна не высота, а то, что можно увидеть. С пика Цинъюнь ты видишь горы, с горы Ёго конец земли». Наверное, он не перенял никаких особенностей проведения экзорцизма у жриц, но все равно чувствует — что-то качественно меняется в мире и в нем самом. — Пойдём домой, — Синцю подходит к нему совсем близко и заглядывает в глаза. — Я ужасно, ужасно устал сидеть над накладными. В этом нет ничего героического. Если умру здесь — точно стану призраком, обязанным веки вечные корпеть над бумагами. — Пойдём домой, — соглашается Чунъюнь. — Главное, не умирай. — Ох не знаю, — тяжело вздыхает Синцю и улыбается, но посмотрев на друга становится серьезнее. — Вообще-то я не собираюсь умирать, никогда. Герои не умирают Закатное солнце прячется в низких облаках, его отблески видно над крышами домов. Кажется, что даже ветер красится в отблески и оттенки солнечного света. С улицы пахнет жареной рыбой, с порта — ракушками и чешуей. У Чунъюня чешется в носу. Мир нестерпимо и неуклонно идет вперед, толкая и его. Толкая к тому, чтоб быть собой, чтоб привязывать нитями не душу, а себя к ткани его. Жрица кицуне метет невидимым хвостом и создает ветряные вихри в небе и в душе. Она говорит ему: «Эта твоя энергия Ян? Ах, ну попробуй наоборот — не сдерживать её, а выпускать в мир. В том, чтобы чувствовать нет ничего страшного, уж я то знаю». И молния разрезает до этого соверешнно чистое небо над Инадзумой и над всем миром, деля его на зеркала. В точке их схода Чунъюнь крепко держит Синцю за руку, пока ветер не подхватил и не унес их обоих.