секс, наркотики, рок-н-ролл

      Секс, наркотики, рок-н-ролл или примерное описание студенческой жизни, которое сможет дать среднестатистический подросток, изнеженный американскими сериалами с актёрами слегка за тридцать, упорно и бездарно играющими старшеклассников.       Но реальность — бессердечная злая сука — оказалась похожей на это только в чрезвычайно извращённой манере.       Секс? Пожалуйста. Выучи семьдесят восемь билетов наперегонки с будильником, безжалостно ведущим обратный отсчёт законных двух с половиной часов сна, щедро отведённых каждому уважающему себя студенту. Хорошая ёбля и боль в заднем проходе гарантированы, удовольствие — маловероятно.       Наркотики? На здоровье. Трое суток на разъедающем желудок дешманском «флеше» и прожиточном минимуме в виде десятка литров порошкового кофе в попытке подготовиться к экзамену по предмету, о существовании которого ты узнал позавчера. Торкает по самое не балуй.       Рок-н-ролл? Что ж, вой злобного препода по предмету, о существовании которого ты узнал позавчера, отдалённо смахивает на стенания солиста «Рамштайн», если закрыть уши и не вслушиваться в угрозы о маячащем на горизонте избавлении отчислении.       Эдакое кинни-бинго для тех, кого с детства вместо манной каши кормили нотациями о важности красной (непременно красной!) корочки из филиала ада на земле, гордо именуемого высшим учебным заведением. Собрал хотя бы два из трёх — молодец, возьми с полки направление к психотерапевту и рецепт на седативные — дёргающимся глазом рассмотреть прелесть российского образования будет ещё тяжелее, чем обычно.       Справедливости ради, даже такие скудные методы поощрения учебных успехов, как золотая медаль и красный диплом, находили куда более уместное применение в быту, нежели по прямому назначению: первая за неимением лучшего отлично годилась, чтобы открыть банку балтики девятки, а второй верой и правдой служил разделочной доской для закуски, потому что завтра экзамен по предмету, о существовании которого ты узнал позавчера, а алкогольное опьянение, несмотря на свою поистине чудодейственную силу, не способно вложить в голову знания о физике элементарных частиц.       Не то чтобы Чуя жаловался, но он, блять, жаловался. В первую очередь на то, что при поступлении в местную шарагу, гордо именующую себя лучшим из худших техническим вузом города (широко замахнулись, сказать нечего), никто не удосужился выдать абитуриентам брошюрку с описанием возможных последствий краткого курса по умерщвлению оставшихся после школы нервных клеток и прейскурантом на услуги местного психиатра на последней страничке.       Вместо этого каждый из его будущих однострадальцев получил пёстрый буклетик с лозунгами в стиле «кто не с нами — тот под нами» и отдельной колонкой с количеством платных и бюджетных мест — и если первых были сотни, то вторые исчислялись дробными числами, едва ли превышающими единицу. Коммунизм во всей своей красе. Или капитализм. Чуя, если честно, хуй знает, как правильно назвать стремление местных держателей власти соскрести с несчастных голодных студентов как можно больше денег при наименьших затратах на улучшение качества образования. Задачка по экономике, чтоб её. Но с экономикой у Чуи всегда было плохо.       У него, по правде сказать, много с чем было плохо. В первую очередь, кажется, с головой, но это уже лирика. Всю свою жизнь на учебном поприще он гордо болтался в районе золотой середины, как застывший на полпути канатоходец: двинешься вперёд — наебнёшься с высоты ожиданий, воздвигнутых на тебя родственниками и учителями, оправдать которые сложнее, чем выучить шестилетний курс ядерной физики за ночь; двинешься назад — наебнёшься о скалы родительского гнева и сетований на то, каким отсталым идиотом ты стал. Как ни крути — наебнёшься.       Именно поэтому всю среднюю и старшую школу он бойко продержался в рядах хорошистов с изредка мелькающими в четверти тройками. Хотя достижение, по правде сказать, спорное — тяжело судить о своих способностях трезво, проведя одиннадцать лет в учебном заведении, где каждый, кто к выпуску научился читать и складывать двузначные числа, уже не считался умственно отсталым.       Даже небесная кара, обрушившаяся на его голову в виде ЕГЭ по предмету, который нельзя называть вслух (профильная математика — истинное воплощение Страшного Суда над бедными школьниками), не смогла сломить тягу Чуи к знаниям и открытиям. Первым открытием стало то, что не отчислиться, оказывается, куда сложнее, чем поступить.       Примерно так он и оказался в месте, ставшем причиной бессонных ночей и нервных срывов у одной половины студентов, и причиной приёма антидепрессантов у второй половины. Сам Чуя пока что относил себя к первым, мысленно делая пометку карандашиком о скорой возможности присоединения к бравым рядам вторых. Жизнь — штука непредсказуемая.       Непредсказуемая настолько, что сейчас он едва удерживается от того, чтобы истерически расхохотаться от мыслей о положении, в котором он оказался. Как говорила одна легенда тиктока: «ситуация — сюр».       Если верить великим философам, каждое действие имеет последствия. И сейчас Чуе очень хочется знать, где он свернул не туда.

***

      Начиналось всё вполне безобидно — если так можно назвать появление пары седых волос на рыжей макушке, полчище пустых банок от «флеша» на столе и близкое к обморочному состояние после двух суток без сна. Стандартная картина для каждого второкурсника, не оставляющего попыток зазубрить хоть что-то к стремительно надвигающейся сессии.       — Тебе надо расслабиться, — с видом кандидата медицинских наук заявил ему Тачихара, уставший наблюдать за рвущим на себе волосы Чуей. — Ну, развеяться типа.       Легко сказать, когда ты не Чуя. Тачихаре-то побоку — его посещаемость обратно пропорциональна размерам его вселенского похуизма; получив на зачёте хлипенькую тройку, он вылетает из кабинета с победным видом исследователя, открывшего нечто революционное и доселе неизвестное науке, потому что три — это не два, а на целую единицу больше. В его случае — на ноль целых пять десятых исключительно во имя округления по правилам математики. Однажды он, весь взъерошенный и невероятно довольный, влетел в коридор, гордо заявляя, что нашёл способ сдавать каждый экзамен на «отлично».       Правда, от осенней пересдачи его это не спасло, потому что оракул онлайн, как оказалось, не способен предсказать номера билетов, которые ты вытянешь под пристальным надзором экзаменатора. Хотя попытаться стоило.       — А сессию кто за меня сдаст? Может, ты? — фыркнул Накахара, устало растекаясь по столу. Если бы студенты получали автоматы за мешки под глазами глубиной с Марианскую впадину, Чуя уже давно смог бы выспаться, как бы парадоксально это ни звучало.       — Не, это как-нибудь без меня, — замотал головой Мичизу, у которого после инцидента с интернетным оракулом развилась тяжёлая форма непереносимости слова «сессия». — Но тебе точно нужно развлечься. У Йосано завтра на квартире намечается движуха. Может, сгоняешь? Глядишь, и добрее станешь.       На последнюю фразу Чуя никак не реагирует — он настолько вымотан, что порадовать его сейчас может только внезапное сообщение от каждого преподавателя со словами «поздравляю, у вас автомат». И то не факт: сейчас Накахаре кажется, что после стольких бессонных ночей в попытке насильно затолкать в голову знания, чтобы хоть чем-то заполнить пустоту от отсутствия мозгов, он бы в такой ситуации всё равно явился на экзамен, гремя костями аки Кентервильское привидение кандалами, и с безумным видом напал на принимающего со словами «спрашивай, блять!».       Но в словах Тачихары, в отличие от его ответов на парах, всё же было разумное зерно. Как показала практика, даже смерть не является достойным оправданием для неявки на экзамен по физике, а мёртвому Чуе сдать его будет ещё сложнее, чем (пока что) живому. Так что выбор между двух зол оказался вполне очевиден — особенно с учётом того, что одним из них являлась скорая смерть от язвы желудка (ебучий «флеш») или передозировки кофеином. Смотря, что быстрее.       Так он и оказался в рассаднике алкоголизма и никотиновой зависимости, который кто-то, явно ничего не смыслящий в веселье, обозвал студенческой вечеринкой. Кругом шумело так, что хотелось проткнуть себе обе барабанные перепонки: голоса становились всё громче (невольная аналогия со стаей ревущих чаек), музыка орала на всю катушку (это что, Моргенштерн?..), а где-то на фоне слышался звонкий лязг стаканов с чем-то явно превышающим допустимые для адекватного функционирования градусы. В общем, полный набор.       Тачихара смылся из поля зрения ещё с полчаса назад, явно намереваясь наклюкаться до потери сознания, поэтому сейчас Накахара был предоставлен сам себе и маячащей на периферии Йосано, наперегонки с бедным Ацуши заливающей в себя стопку за стопкой.       Чуя покачивал в руках бокал, в котором бодро (в отличие от него самого, ха-ха) плескалось пиво. Почему бокал? Стаканы разобрали быстрее, чем он успел заявиться на всю эту вакханалию. Да и из бокала как-то кошернее — можно представить, что пьёшь не дешманскую бурду за шестьдесят рублей, а что-то, хотя бы отдалённо напоминающее хороший алкоголь.       Накахара, на самом-то деле, не имел ничего против подобных мероприятий. Но это самое «ничего против» распространялось на узкий круг адекватных друзей, а не пьяную толпу незнакомцев, для которых градус на бутылке означал не содержание спирта, а угол, под которым тебя будет клонить к земле, когда ты попытаешься добраться до ближайшей горизонтальной поверхности.       Но, как оказалось, сборище в стельку бухих и невменяемых студентов — лишь полбеды.       Ебучие сосущиеся парочки. По всем, блять, углам.       Нет, Чуя ничего не имел против любви во всех её проявлениях. Он даже мог гордо (но тихо, в России о таком даже заикаться опасно) назвать себя не-гомофобом, что для стран бывшего Союза уже являлось запредельной степенью толерантности. Но когда ты, одинокая чмоня, вынужден лишь беспомощно наблюдать за творящимися на твоих глазах непотребствами, волей-неволей начинаешь чувствовать себя притесняемой группой населения. Он бы не прочь выйти одиночным шествием с лозунгом «одиночки тоже имеют право на жизнь», да только гордость не позволит. Ну и надвигающаяся сессия, конечно же.       Опять сессия. Пришёл, блять, отвлечься.       Опустошённый одним большим глотком бокал глухо приземляется на столешницу, и такой же опустошённый и морально выпотрошенный Чуя отправляется на чудодейственный сеанс по выбрасыванию из головы лишнего и избавления от агрессии в моменте. В народе — перекур.

***

      Свежий декабрьский воздух приятно холодил лицо и шею, и Чуя впервые с момента попадания в это логово Сатаны сумел вдохнуть полной грудью. Духота больше не стягивала горло удавкой, и даже жизнь, эдакая сволочная константа, стала казаться чуточку лучше.       Колёсико зажигалки тихонько чиркает, и сигарета медленно начинает тлеть на порывистом ветру. Чуя невольно ёжится, делая первую затяжку — ну а хер ли ждал, вылетая на балкон без куртки с такой скоростью, словно ему пятую точку прижгло кочергой. Чай, не май месяц. Удержаться от мыслей о воспалении лёгких и временном освобождении от грядущих экзаменов сложно, но он справляется. Вон какой молодец, аж гордость за себя берёт.       Справедливости ради, шутки депрессивно-суицидального характера были присущи каждому, кому хоть раз довелось оказаться в загребущих лапах российской системы образования. Сложно генерировать более жизнеутверждающий юмор, когда на группу из десяти человек приходилось примерно пять невротиков, три сколиозника и два алкоголика — и все как один внешне походили на жертву криворукого некроманта-любителя.       Первая сигарета улетела быстрее, чем его надежды на безоблачное будущее и работу по профессии в начале первого курса. В ход тут же пошла вторая, но едва Накахара успел затянуться, как сверху — он, на минуточку, стоял на ебаном балконе! — вниз головой свесилось… нечто.       От испуга Чуя взвизгнул и отшатнулся, а сигарета пала смертью храбрых, драматично улетев вниз с высоты второго этажа. Сердце колотилось так, словно по нему дали пару мощных разрядов, и, кажись, было готово вот-вот остановиться насовсем, мол, бывай, друг, а дальше давай как-то без меня, я на такие потрясения не подписывалось.       Но Чуя не был бы собой, если бы спасовал перед лицом опасности. Правило «бей или беги» всплывает в голове само по себе, кулак прилетает точно в цель, и «нечто» с глухим стуком сваливается прямиком ему под ноги, громко ойкнув.       При ближайшем рассмотрении «опасность» оказывается вовсе не балконным монстром и даже не преподом по предмету-о-существовании-которого-ты-узнал-позавчера, а кудрявой длинноногой каланчой, едва ли не по уши замотанной в бинты. Картина из серии «бери — и хоть сейчас на выставку уродов».       Вышеобозначенная каланча с трудом поднимается на ноги, потирая рукой ушибленную ключицу, куда получил парой секунд ранее. Накахара, всё ещё не отошедший от крайней степени ахуенеза, смотрит на него во все глаза, пока этот хер-пойми-кто-ты-там-блять не соизволяет обратить на него внимание.       — Привет! — хер-пойми-кто-ты-там-блять приветливо машет ему рукой. Как будто так, блять, и надо, а летящие вниз головой с балкона люди — это в порядке вещей. Так, лирика.       Такой наглости Чуя не выдерживает и, всё ещё не отойдя от стресса в результате полученного микроинфаркта, почти не раздумывая бьёт куда-то вверх, судя по сдавленному стону задевая нос этого подобия человека.       — Больно же! — почти обиженно хнычет хер-пойми-кто-ты-там-блять, но из-за зажатого пальцами носа звук выходит гнусавым. Накахара бы посмеялся, не будь он в ахуе.       — Ты, блять, кто такой?! — шипит Чуя, пристально следя за тем, как это нечто напротив встаёт, пошатываясь, и опирается поясницей о хлипкое ограждение балкона. Если наебнётся — Чуя не при делах. Он даже готов помочь.       — Я? — отзывается тот так удивлённо, будто тут помимо него ещё с десяток таких шпал.       — Ну не я же, блять!       — Это у тебя фишка такая: через каждое слово говорить «блять»? — и ухмыляется так, словно не он за прошедшие пять минут получил как минимум два синяка в разных частях тела.       — Тебе ещё раз морду разбить?       — Понял, — в примирительном жесте поднимает руки хер-пойми-кто-ты-там-блять, а в следующую секунду протягивает ладонь для, очевидно, рукопожатия. — Дазай Осаму, сосед сверху!       Охуенное знакомство, нечего сказать. Чуя смотрит на протянутую руку так, словно ему предлагают потрогать тарантула, и добрых пару секунд переводит взгляд с неё на лицо Дазая-хер-пойми-кто-ты-там-блять-Осаму и обратно, чувствуя себя болванчиком. Дазая это явно смешит, но он стойко пытается не подавать виду, памятуя о недавно нанесённых увечьях.       Сейчас Чуе думается, что лучше бы над Йосано проживала одинокая старушка, вызывавшая бы ментов каждый раз, когда соседка снизу устраивает очередную попойку. Да кто угодно, блять, лучше, чем это.       «Это», к слову, всё ещё держит ладонь, в ожидании уставившись на Накахару, как бы намекая, что пожать было бы неплохо, спасибо. Не сводя с Дазая презрительного взгляда, он медленно, как в покадровой съёмке, тянет руку по направлению к чужой и едва ли не брезгливо сжимает её. Не хватало ещё издать звонкое «фи» и отлететь на пару метров социальной дистанции для полноты картины.       — Накахара Чуя.       — Чу-у-я, — тянет Дазай, приложив указательный палец к подбородку, — а ты тут какими судьбами? — спрашивает так, будто они знакомы уже добрый десяток лет и случайно встретились в супермаркете. Тачихара, подвинься, у твоего бесконечного похуизма только что появился серьёзный соперник.       — Я хотел спросить точно то же самое. Представляешь, блять? — на это Дазай лишь заливается звонким хохотом. Чуя откровенно удивлён, что из горла того не полились хрипы и стенания, потому что смех исчадий ада он представлял себе именно так. Нет, зараза, смеётся вполне себе красиво.       — Я пытался проверить, можно ли умереть от кровоизлияния в мозг, повиснув вниз головой!       Чуе на секунду кажется, что тот попытался в юмор, но одного взгляда на бинтованные предплечья и шею хватило, чтобы засомневаться в этом. Бурно реагировать и засыпать вопросами не спешил. Ну, мало ли какие кадры тут водятся. Ему самому порой после шести пар хотелось ещё чего похуже, чем почти безобидное висение вниз головой на балконе.       — А-а-а, ясно.       Представить более неловкий и странный диалог Чуя не мог даже в своей голове. А фантазия у него была отменная, даром что технарь. Но Дазая, кажется, всё устраивало. Кстати о птичках — тот как-то слишком уж подозрительно притих, повернув голову туда, где открывался вид на припорошенные первым снегом верхушки хрущёвок, и уставившись куда-то вдаль. Чуя мог бы и впрямь поверить, что Осаму задумался, но на практике уже понял, что задумываться ему банально нечем. Как минимум потому, что тот по каким-то причинам всё ещё здесь.       Молчание выходило на удивление куда менее неловким, чем предшествовавший ему диалог. Чуя едва не задремал, но вовремя одёрнул себя — примерно так уличные алкаши и окочуриваются на лавке возле подъезда. От алкоголя сначала тепло, а когда во сне горячительное перестаёт действовать, становится уже поздно. Да здравствует курс ОБЖ за девятый класс, на котором он впервые услышал сей факт, рассказанный столь уверенно, что сомневаться не приходилось — преподавателем проверено на себе. Чуе не хотелось проверять информацию на достоверность, когда всё уже было сделано до него и за него, а потому он упорно растирал замёрзшие ладони друг о друга, пытаясь согреться.       Тишина приятно обволакивала уставшее от шума сознание, и Накахара даже успел позабыть, что на злосчастном балкончике он совсем не один. По крайней мере, до тех пор, пока Дазай, налюбовавшись местными красотами, не хлопнул в ладоши, бодро заявляя:       — Ладненько! Засиделся я, — на этой фразе Чуя громко хмыкнул, но от комментариев воздержался. — Пора и честь знать.       Показушно отсалютовав, Дазай уже было собрался отворить балконную дверь, но та не поддалась, а длинноногая шпала по инерции с размаху влетела лбом в стекло. Чую сперва пробило на хохот, вот только осознание накатило быстрее, чем он успел вдоволь насмеяться. Он моментально подлетает к двери, отпихивая потирающего ушибленную с рождения голову Дазая, и панически задёргал ручкой. Не открывается, блять!

Откуда ж Чуе было знать, что пока он был так увлечён избиением бинтованной каланчи, какой-то пьяный в стельку студент хирургического неловко захлопнул балкон, бубня под нос истинно-стариковское «дует, блять».

      — Закрыто, — с умным видом констатировал Дазай.       — Сам, блять, вижу! Открыть помоги!       — Это бесполезно, — беззаботно пожимает плечами он. — Её закрыли изнутри, значит, обратно мы не попадём. Ну, если ты, конечно, не хочешь возмещать ущерб за выбитую дверь.       — Ты не попадёшь. А я, блять, попаду! — злобно фыркает Накахара, продолжая дёргать несчастную ручку. Через пять секунд эта самая ручка так и осталась в его пальцах, оторвавшись. Советское качество — сразу видно, делали на века. — …Или не попаду.       — Я же говори-и-и-л. Послушал бы умного человека, Чуя, — снисходительно лепечет Осаму.       — Это ты себя сейчас умным назвал? Не преувеличивай, тебе показалось, — Накахара зло отшвыривает теперь уже бесполезную ручку куда-то за пределы видимости и сдуру садится прямо на ледяной бетонный пол. Ровно через секунду над ним склоняется лицо Дазая.       — Чу-у-уя!       Ноль реакции. Иногда игнорирование — лучшая стратегия, и Накахара едва не кивает своим мыслям, соглашаясь. Правда, работает это ровно до тех пор, пока Дазай не начинает тыкать пальцем в его щёку, как тыкают палкой лежащего за гаражами алкаша, проверяя, жив ли тот.       Чуя стойко терпит все издевательства над собой, но, когда Дазай тянется к нему обеими руками, пытаясь растянуть щёки в разные стороны, не выдерживает. Кулак целится четко промеж глаз, но лица бинтованной сволочи не достигает: тот ловко уворачивается, легко уходя в сторону.       — Хорошая реакция, — с сарказмом хвалит Чуя, явно устав от чрезмерно навязчивой компании, — почти компенсирует отсутствие у тебя любых зачатков инстинкта самосохранения. Сгинь от меня куда-нибудь.       Рожа Дазая вновь всплывает неподалёку, но на этот раз с соблюдением личных границ. Побаивается. «Пусть боится» — довольно кивает себе Накахара.       — Ты так и будешь тут сидеть? Чуя, смерть от обморожения — это совсем не романтично!       — У тебя есть идеи получше? — фыркает Чуя, выгибая бровь. — Валяй, я весь внимание.       — Вообще-то есть, — довольно кивает Дазай. — Как хорошо, что ты всё же додумался спросить!       С этими словами он ловко перемахивает через ограждение балкона, оставаясь стоять на самом краю и явно не собираясь на этом останавливаться. Чуя пребывает в шоке ровно три секунды, после чего со скоростью истинного студента, бегущего занимать очередь в столовой, подрывается к горе-самоубийце, хватая того за воротник, словно он в любую секунду спрыгнет на асфальт вниз головой. Учитывая обстоятельства их получасового знакомства, ожидать иного не приходилось.       — Совсем ёбнулся?! Ты сиганёшь, а мне свидетелем в морге выступать, клоун ты, блять, несчастный? — шипит он, ощущая лёгкий приступ паники. Не каждый день люди рядом с тобой пытаются самоубиться.       Но Дазай, пару секунд недоумённо поморгав, вдруг рассмеялся. Ни капли не саркастично — звонко и искренне.       — Чуя, — отсмеявшись и всё ещё слегка задыхаясь, улыбается тот, — это второй этаж. Тут при всем желании насмерть не разобьёшься. Я пробовал!       — Херово пробовал, — бормочет себе под нос Накахара, рывком отпуская чужой воротник и отодвигаясь. Неловко. И вообще, блять, с какой стати он должен вспоминать этаж, с которого отсталый утырок собирается прыгнуть? Может ещё траекторию полёта вместе с силой удара ему рассчитать? Бесит, блять! Пусть, нахуй, сигает откуда хочет!       — Ты знал, что свидетелей не вызывают в морг?       — Пошёл нахуй, — чеканит Накахара, чувствуя, как уровень агрессии постепенно переваливает за отметку допустимого, а Дазай-мудак-ты-ёбаный-Осаму занимает первое место в его личном списке пидо… нехороших людей, да.       — В таком случае, тебе придётся прогуляться со мной! — улыбается Осаму во все тридцать два, рискующие скоро стать тридцать одним. Замечая красноречивый взгляд на себе, добавляет: — Ну, если хочешь, можешь, конечно, остаться замерзать здесь…       — Как будто есть варианты.       — …но я, вроде как, хотел любезно предложить тебе пойти ко мне.       Молчание Чуи вперемешку с выражением лица, отображающим все эмоции в спектре удивления и агрессии, говорило само за себя.       Ему сейчас послышалось?       — …Чё? – истинно по-русски переспрашивает он, но замечая спокойный и ничем не смущённый взгляд Дазая, понимает, что шуткой тут не пахнет. — Э-э-э, не-не-не! — размахивает он руками. — Я не из этих! Мы знакомы полчаса, ты охуел?! Никуда я с тобой не пойду, кто тебя, блять вообще знает…       Дазай молча наблюдает, как Чуя мечется от злости к панике, порой примешивая туда неловкость (ого, он умеет смущаться!), но вскоре это надоедает, и он обрывает гневную тираду, перешедшую в краткий пересказ книги «100 фраз, способных унизить достоинство парня, пригласившего вас к себе домой»:       — Так ты хочешь остаться здесь на всю ночь? — скучающе тянет Осаму. — Нет, я, разумеется, не имею ничего против, ты не подумай! Оставайся на улице — ты у нас парень крепкий, минус двадцать тебе не преграда, да и твои друзья заметят, что тебя нет… Когда протрезвеют, разумеется…       Мыслительный процесс Накахары явственно отражается на лице — Дазай буквально видит, как тот проходит все пять стадий принятия, и это чертовски сильно смешит. Вот ведь чудной!       Взвесив все «за» и «против», где первых на удивление оказалось куда больше, Чуя с видом великого мученика кивнул, прикрывая глаза. Вариантов и правда почти не было — либо оставайся тут и мёрзни, либо спускайся, кхм, с балкона второго этажа, и топай к Дазаю на огонёк. Домой он не уедет — автобусы уже часа два как не ходят, такси для студента, живущего на порошковом кофе — непозволительная роскошь, а топать до дома пешком морозной ночью — затея ещё более идиотская, чем ночевать на балконе.       Именно поэтому сейчас он пытается слезть с бетонного выступа, не сломав себе шею, под бодрые восклицания Дазая:       — Ты обязательно смо-о-ожешь, малыш Чуя! Полторашка — это ещё не приговор!       Этих слов хватает, чтобы замотивировать Чую, поэтому уже в следующую секунду он ловко приземляется на согнутые ноги аккурат рядом с потенциальным смертником.       — Что ты там вякнул?!       Пара сломанных костей ведь может сойти за травму от падения с балкона, верно?

***

      Жизнь — штука непредсказуемая.       Непредсказуемая настолько, что сейчас Чуя едва удерживается от того, чтобы истерически расхохотаться от мыслей о положении, в котором он оказался. Как говорила одна легенда тиктока: «ситуация — сюр».       Он сидит на кухне в квартире парня, с которым познакомился сорок минут назад (обстоятельства знакомства Чуя умалчивал даже в собственных мыслях), грел руки о пузатую кружку с чёрным чаем и буравил взглядом сидящего напротив Дазая, старательно размышляя, как он, Накахара Чуя, докатился до жизни такой.       А чай-то вкусный.       О причинах такого гостеприимства со стороны нового знакомого Чуя старался не задумываться. Ему не пришлось пиздовать до дома пешком в метель и двадцатиградусный мороз — уже хорошо, уже победа.       Да и Дазай отчего-то теперь раздражает чуть меньше, чем ранее. Может, потому что молчит и только как-то меланхолично глядит на снежную бурю за окном, помешивая сахар в остывающей кружке. И глаза у него такие флегматично-пустые, словно он и не человек вовсе, а ожившая кукла с прозрачными хрустальными шариками в глазницах.       Чуя ни разу не художник, но даже он признаёт, что это красиво. Не пустой взгляд Дазая, нет — то, как сильно ему подходила эта полупустая маленькая квартирка, тусклый тёплый свет люстры и бесконечно-ледяная метель снаружи. Словно он изначально был создан для этой серой тоски крошечной русской провинции, и только в ней и мог существовать. Если Россия для грустных, то Дазай — её нежно любимый ребёнок с материнскими глазами.       — Залюбовался?       Дазай хитро щурит тёмные глаза и смотрит на Чую с лукавой полуулыбкой — будто и не было этой бесконечно-вечной пустоты в его взгляде всего пару секунд назад.       «О чём ты лжёшь?» — невольно задумывается Накахара.       Но мысли так и остаются всего лишь мыслями, а наружу рвётся только саркастичное хмыканье:       — Ага. Думаю, сколько же вас таких ёбнутых на свете.       Ложь очевидна настолько, что Дазай скорее чувствует, чем видит и слышит её. Чуе бы впору разозлиться, да только отчего-то совсем не хочется — тепло чужой квартиры разморило, и он мог только сонно хлопать уставшими глазами и понемногу сёрбать чуть тёплый чай, не утруждая себя спорами.       Осаму уже не кажется такой плохой компанией — по крайней мере, сейчас он намного лучше всех пьяниц этажом ниже вместе взятых, и от него у Чуи не болит голова (хотя бы какое-то время).       — Эй, — вдруг окликает его Дазай, — расскажи что-нибудь. О себе. Мы же так нормально и не познакомились, а тебе куковать в моей берлоге ещё… — он бросает короткий взгляд на часы, — …как минимум несколько часов.       Впервые за вечер Чуя соглашается со словами Дазая. Оставаться у него, но не соизволить даже поделиться тем, кто он такой и откуда — как минимум невежливо. А он, вопреки общепринятому (ха-ха) мнению, неблагодарным быдлом не был.       — Накахара Чуя. Двадцать лет. Учусь на физика. Ну, по крайней мере, должен. Люблю красное сухое вино и музыку. Не люблю крабовые палочки и суицидников, падающих на меня с балкона, — выдаёт он почти скороговоркой.       Дазай хрипло посмеивается и поднимает взгляд, встречаясь глазами с Накахарой. Второй раз за ночь протягивает ладонь:       — Дазай Осаму. Двадцать три года. Отучился на юриста, правда диплом после окончания сжёг. Не люблю собак и уродские шляпы. Люблю крабовые палочки и красивых мальчиков, на которых я упал с балкона.       Чуя почти не обращает внимания на последнюю фразу и лёгкий укол смущения, пожимая протянутую ему ладонь.       — Сжёг диплом? Серьёзно? — недоверчиво переспрашивает Накахара, всё ещё сжимая в руках чужие пальцы.       — Серьёзнее некуда, — кивает Дазай.       — За что ты так с ним? Не жалко стольких лет впустую?       — Не жалко. А время я потратил зря, что с дипломом, что без, — беззаботно пожимает плечами Осаму. — Если ты горишь желанием услышать полный рассказ, я готов поведать тебе эту занима-а-ательную историю!

***

      — …а потом я облил его святой водой на пересдаче.       — Ты сделал что?       Чуя смеётся во весь голос, и Дазай вторит ему, не скрывая блестящих от веселья глаз. Осаму — живой сборник анекдотов, издающийся под названием «тысяча и один способ самоубийства для студентов юридического отделения». Он без умолку болтает о студенческих годах, в красках описывает каждого тупицу-одногруппника и звонко хохочет, рассказывая истории о подброшенных «осиновых» кольях и головках чеснока в преподавательских сумках.       Чуя отвечает ему глупыми рассказами о Тачихаре и его верном спутнике — оракуле онлайн, не забывая упомянуть осеннюю пересдачу и ошеломлённый взгляд экзаменатора, когда горе-студент притащил на неё «волшебный» маятник, обязанный подсказать ему нужный билет.       А ещё он наблюдает за Дазаем.       Смеющимся, откидывающим со лба пушистую чёлку, стреляющим глазами, ослепительно улыбающимся, притворно охающим и таким живым.       Время летит незаметно: за окном мало-помалу занимается тусклый зимний рассвет, а стрелка старых часов со скрипом придвигается к стёртой семёрке. Чуя невольно ловит себя на мысли, что он уже давно не чувствовал себя настолько расслабленным и отдохнувшим, и… господи боже, за последние несколько часов он ни разу не вспомнил о надвигающейся сессии, и за одно только это он готов расцеловать Дазая, как бы странно это ни звучало.       Но оставаться надолго он не может, как бы сильно ему ни хотелось: в общажной комнате его терпеливо дожидаются горы учебников и невыученных билетов. Но, к своему огромному удивлению, Чуя ощущает, что даже они больше не вызывают у него такой же ненависти, как прошлым вечером.       Их с Дазаем смех постепенно стихает, и Накахара слегка откашливается, неловко потирая ладони друг о друга:       — Ну… мне, наверное, пора.       Дазай бросает беглый взгляд на пожелтевший от времени циферблат и кивает как-то… неохотно?       Чуя с трудом поднимается с насиженного места, параллельно печатая Тачихаре смс-ку с просьбой забрать его вещи, и Дазай тенью следует за ним, на ходу подхватывая края застиранного клетчатого пледа и закутываясь посильнее.       Только натянув на себя ботинки, он вспоминает, что куртка осталась в квартире Йосано, а щеголять зимой в одном лишь свитере — перспектива суицидального характера, куда больше подходящая тому же Дазаю, нежели ему — приличному студенту не самого приличного учебного заведения.       Осаму замечает чужое замешательство по неловко закушенной губе, и мгновенно предлагает решение, снимая с вешалки тёплое бежевое пальто:       — Потом занесёшь, — улыбается он, укрывая плечи опешившего Чуи тяжёлой тёплой тканью.       И этот жест настолько обезоруживает Накахару, что мозг на пару секунд отключается без приказа вышестоящих инстанций, а глаза прочно застывают на лице напротив, словно пытаясь разгадать сокрытый за этим простым действием смысл.       Лишь через несколько мгновений он замечает, что Дазай тоже наблюдает за ним, и в темноте прихожей Чуя чётко различает отражение собственного удивлённого лица в его глазах. Молчание по ощущениям длится целую вечность, струной натягиваясь между ними и звонко лопаясь всего через секунду, когда Дазай склоняется к нему.       Он осторожно, но уверенно касается чужого подбородка и накрывает губы Накахары своими.       Легко, почти неощутимо. Но от этого ноги сами собой врастают в пол крошечной тёмной прихожей, отказываясь двигаться.       Чуя прикрывает глаза и разом забывает и о чёртовой сессии, и о стопках учебников, к которой он так торопился — сейчас ему больше всего хочется замереть в этом мгновении и врасти корнями в трепетную нежность, с которой его невесомо поглаживают по щеке. Он не успевает ответить — Дазай отстраняется всего лишь через пару секунд, но и этого достаточно, чтобы начать остро сожалеть о собственной нерасторопности.       Сейчас его не смущала даже внезапная «смена» ориентации — Чуя готов поцеловать даже того мудака, что закрыл их на балконе, если это будет ощущаться так.       А Дазай смотрит. Наблюдает, оценивает реакцию и выглядит даже слегка радостным от того, что не получил в нос за подобную выходку. Откуда же ему было знать, что сейчас Чуя вряд ли бы захотел ударить его ещё раз, даже если бы Дазай снова свалился на него с балкона этажом выше.       Чуя, с трудом отрывая взгляд от чужого лица, всё же разворачивается к входной двери, напоследок бросая короткое «спасибо», прозвучавшее настолько тепло, что Дазай невольно улыбнулся ему в ответ.       Пулей вылетая из подъезда, Чуя осторожно прижимает пальцы к губам, отчего-то чувствуя себя совершенно счастливым. Пальто приятной тяжестью греет плечи, а в голове вновь всплывают недавно произнесённые слова:       «Потом занесёшь»       Он не силен в намёках, но… это явно было предложением встретиться вновь, верно?