Самое искреннее ничего

      Вы часто показываете эмоции? Часто вас могут задеть? Осудить за них? Сказать, что они лишь игра? Часто вашу любовь — всё, что держит вас в этом мире, называют наигранной? Или вовсе не замечают. Вы любите? Всем своим сердцем. Вы рассматриваете фотографии этого человека? До мельчайших деталей. По несколько часов. Вы испытываете бурю эмоций от времени, проведённого с предметом обожания? Даже пары минут в день.       Вы чувствуете?       Вы можете быть для кого-то?       Рихард может. И это, он считает, ужасно. Разве так можно? Можно так терпеть? Рано или поздно все ломаются, последствия ужасны. Это, зачастую, плохо заканчивается для всех.

𖤐𖤐𖤐

      — Ты совершенно забыл обо мне! — Рихард бросил гитару на пол. Этот отчаянный жест Тилль должен был понять.       Но Линдеманн понял лишь, что это была очередная «пустая» дека. А значит не всё потеряно. Если бы разлетелась дешёвенькая акустика, что стояла в углу — это было бы совершенно другое дело. Сложное дело. Подарки вокалиста Рихард так просто не бьёт.       Несмотря на тепло, мелькнувшее в сердце от этой мысли, Тилль остался так же холоден. Он пришёл в гости сам, как раз, чтобы избежать конфликта на почве отдаления. Но лишь сделал хуже. Теперь он, как сам только что узнал, играл с чувствами.       «А может, стоило больше никогда не приходить? Чëрт с ними, с «Rammstein», фанами, со всеми. Я бы уехал, спился и всё было бы хорошо».       Потому что ничего больше не было бы.       — Я не обязан быть с тобой всегда. Не надо делать из меня своего любовника, — тихо сказал Линдеманн.       «Любовника»… Это сильно задело гитариста.       — Любовника?! Ты… Да ты!.. — голос не дрогнул. Не посмел бы. Но это было больно. — Любовника…       Рихард разочарованно вздохнул и опустил руки. Он был настроен ругаться, выяснять отношения, добиться внимания, признания своей важности, он хотел, чтобы Тилль видел, даже проявленную в такой грубой форме, но видел всю любовь и привязанность.       Это ревность.       Это страсть.       Это желание обладать.       Круспе хотел кричать о любви, о том, как ужасно, что они теряют дружбу, о том, что обоим ведь больно, что стоит обсудить и помочь друг другу. Что надо взять и просто… Просто быть рядом.       Любовника… За кого его тут держат?!       Рихард не мог стерпеть это. Тилль прекрасно, прекрасно, чëрт возьми, понимал всë, но провоцировал! Нет, даже не провоцировал. Он делал самое ужасное, что только можно было — бездействовал. Он гасил своим равнодушием все чувства. Если изначально Круспе хотел сказать, что ему ещё хоть что-то важно, то теперь ничего не было.       А Тилль молчал. Смотрел на Рихарда, ненавидя. Стало противно, резко, внезапно. Какого дьявола он тут? Почему терпит этот бред? Зачем? Ничего нет, может стоит отпустить?       И никто не хотел. Но оба делали вид.       — Я не хочу, чтобы ты… — начал было Линдеманн.       — Я тоже. Не хочу. Уходи. Просто уйди.       Но Тилль не послушался. Он не сдвинулся с места ни на миллиметр.       — Рихард.       — Нет! Я! Я думал, что всë будет нормально. Что сделаем, как люди. Что будет так, как было раньше. Но ты не хочешь. А я не тяну двоих! Я не могу один поддерживать нас. И ты! — он резко вскинул голову, глядя фронтмену в глаза. — Никто.       Сам Рихард вздрогнул от своих слов. Разве никто?       Тилль не отвёл взгляда, продолжая молчать. Он вспомнил, что это действительно самое жуткое, что он мог делать с эмоциональным Круспе.       Рихард занервничал, губы дрогнули.       — Почему ты молчишь? — спросил он тихо, а по щекам скатились слëзы.       Мог он показывать эмоции? Мог ещё вызвать что-то своей честностью и доверием? Что-то кроме агрессии.       Линдеманн закусил щëки. Нужно было что-то придумать, но сознание погрузилось во тьму. Стало стыдно, он даже не пытался ответить, сфокусировать взгляд и ясно увидеть гитариста. Перед ним всë было размыто.       Рихард осмотрел стену, а потом опустил взор, разглядывая осколки дэки и ярко-красную полоску на руке, которую оставила лопнувшая струна. Хорошо, что он не стал бить гитару, которую на запись отдал Ридель. Басовая струна снесла бы ему лицо.       — Мне нечего сказать, — сказал честно Тилль.       Рихард тяжело вздохнул.       — Я плачу, и тебе безразлично…       Круспе медленно поднялся с высокого стула и подошёл к Тиллю на расстояние вытянутой руки. Лёгким движением он вытер слëзы, а потом большими пальцами размазал по щекам опешившего Линдеманна.       — Но плачешь ты. И мне тебя искренне жаль.       Тилль сглотнул, нет-нет, он убил эмоции, их не будет. Никогда. Никогда!       — Можешь идти. Встретимся на репетиции.       Линдеманн внезапно понял, что это действительно может быть конец. Совсем. Всё, что он принимал в теории, невозможно будет выдержать в жизни.       Слишком резко. Рихард покидает его душу, но не жизнь. И они будут видеться, будут вместе ещё много-много лет. Будут новые друзья, новые шутки, увлечения, новое всë. Но они не найдут себе друг друга.       — Рике, — позвал он, поднимая руки.       Но сразу же опустил их и стих. Нет. Нужно подождать.

𖤐𖤐𖤐

      Шагая по тёмной улице, Тилль думал, что будет ждать день, неделю, месяц, год или даже десять лет. Будет искать слова, нужный момент, стечение обстоятельств.       — Ждать и ждать. А потом просто пойму, что не нужен. Я вернусь, но будет ли куда?       Нужно было выпить.       Тем временем Рихард так и стоял посреди комнаты, взглядом сжигая щепки и железки акустики.       — Столько всего. Столько лет, воспоминаний, чувств, историй. Группа. Жизнь.       Садясь на пол, выуживая из-под тумбочки потерянную когда-то тетрадь, Рихард начал писать очередную песню. Слова, ноты, аккорды, всё как-то само лилось и складывалось. Негатив рождает искусство, и это истина.       До утра Рихард исписывал листы, а потом вдруг поднял глаза к бликами в окне. Он понял, что это за чувство.       — Самое искреннее ничего…