Принц леса Дин

      Надпись «грязнокровка», оставленная Беллатрисой, побелела до почти неразличимых, тонких царапин.       Ни Рон, ни Гермиона, ни Гарри не пожелали возвращаться в полуразрушенный Хогвартс. Вместе с выщербленными камнями воспоминания не ушли. Четыре месяца назад она досрочно сдала выпускные экзамены. Они единственные препятствовали стажировке в Министерстве — в Бюро распределения домашних эльфов. Вернее, ей предложили стажировку в Министерстве вообще, и она могла выбирать. Многие остались удивлены выбором до зевоты скучного, десятилетиями неизменного подразделения.       Грейнджер любила трудности.       Годовщину Золотое Трио встретило вместе.       А теперь дело шло к лету.       Иногда ей снились еще сюжеты, которых она предпочла бы не видеть: Фред, опрокинутый навзничь, Тонкс и Люпин, лежащие рядом, как спящие. И Снейп, он тоже.       Они не видели ударов змеи, только их последствия — из разорванного горла толчками выходила кровь, кровью были залиты пол, одежда, перемазано искаженное страхом лицо. Он неловко поднимал руки и смотрел на них, а потом рот его раскрылся, как бы для глотания воздуха, а голова непроизвольно запрокинулась. Гермиона ничего лучше не придумала, чем выудить напиток живой смерти и, дрожащими от паники руками, влить его в мокрый от потекшей слюны рот, прежде чем, оттирая пальцы о джинсы, бежать за мальчишками.       Может, во сне умирать ему будет не так страшно. Она дотерла пальцы о грубую ткань до красного, но все еще чувствовала это прикосновение к мертвецу.       А когда узнала, что он все это время был на стороне Ордена, Грейнджер залилась настоящими, внезапными слезами — она за тот год, что прошел с момента смерти Дамблдора, успела обозвать себя непроходимой идиоткой и без помощи Снейпа миллион раз, а теперь оказалось, что она была права, когда оправдывала его, только от неё он получал нелепые крохи одобрения. И удар милосердия в виде зелья, погрузившего его в кому глубокого сна, ему тоже достался от неё.       Когда за ним вернулись, тела уже не было — лежала пропитанная кровью, скомканная мантия — все, что осталось от грозы подземелий. Вероятно, старший Малфой прибрал за Темным Лордом незамедлительно.       Тем лучше для него, он ненавидел сантименты, размышляла Гермиона иногда. И все же это было колоссальной несправедливостью.       — Жизнь несправедлива, мисс Грейнджер. — раздалось в голове знакомым баритоном, но понадломленно, с присвистом.       — Я понимаю, профессор. — с умным видом кивнула Гермиона и сдавила во сне подушку.       — Вы неглупая. Не могу определиться, поблагодарить Вас или проклясть, но я точно обязан Вашей чертовой выдумке. Напиток живой смерти. Не видел ничего более бесполезного — и все же, это сработало.       Сон густо пах горечью и смолой. Запах немного напоминал её амортенцию, только разве что его растительная часть была запахом мокрых, вялившихся трав. Она потянулась к этому запаху пальцами и наткнулась на ткань, теплую шерстяную ткань, и погладила.       — Нравится, да?       — Да.       — Надо просыпаться.       — Не хочу, пожалуйста. — попросила Грейнджер.       В ней нарастал безопасный во сне испуг от неправильности ситуации. Она поняла, что перевернуться лицом в подушку не может. Сонный паралич?       Гермиона застонала и дернулась, но давящее чувство никуда не делось. Северус из сна молчал.       — Вы здесь?       Тишина была ответом, но через пару секунд голос возник снова.       — Здесь.       — Профессор, так зелье подействовало как надо? — нервно переспросила Гермиона.       Он проигнорировал вопрос.       — Вы можете проснуться, ничего страшного.       Проснуться не хотелось, она никогда не разговаривала вот так с покойниками, но он настаивал: она будто ощутила легкие касания пальцев ко лбу.       — Мне очень жаль.       — Не стоит, мисс Грейнджер. Пожалейте себя.       Гермиона резко открыла глаза: на нее смотрели черные глаза Снейпа, в полумраке комнаты неотличимые от провалов глазниц. Мужчина сидел поверх одеяла на её бедрах, освещенный лучом фонаря из окна. Она завизжала отчаянно и дико. Во избежание появления соседей или полиции, мертвец прижал её рот.       — А ну перестань верещать, дурочка. Ты сама в этом виновата. — зашипел он, наклоняясь к её лицу. Язык, раздвинувший ей губы, оказался жестким, подвижным, шероховатым поверху, как щуп, покрытый тысячей крошечных игл. И сладким на вкус. Он покалывал весь рот, как пузырьки игристого. У Грейнджер был небольшой опыт поцелуев, ни один из мальчишек так не ощущался. Это было странным исследованием. Но не неприятным: настойчивая его хватка добавляла в происходящее остроты бессилия.       Сердечко Гермионы затрепетало быстро-быстро, воздуха перестало хватать, а он все сосал её язык, обвив своим. Голова закружилась, каждая обмершая от испуга мысль цеплялась за другую в какой-то комок несуразиц. Грейнджер попыталась пошевелиться, отстраниться и застучала по его бокам кулаками, отталкивая, но быстро поняла, что ему это было всё равно. А вот её локти стали наливаться немотой, как когда в детстве, ещё до магии, она старалась побыстрее высушить феном копну своих кудрей, держа его высоко над головой. Снейп еле уловимо тряхнул плечами. Комичным жестом сдающегося её кисти свалились вверх ладонями над головой.       Мертвый профессор в её кровати? Какой бред. Досадный реалистичный кошмар, подобный тому, периодически повторяющемуся, когда Яксли поджигал родительский дом и их в этом запертом доме. Её отец тогда впервые с того момента, как ей исполнилось четырнадцать, без стука влетел в её комнату: визг дочки перепугал их с женой до липких мурашек.       Кошмар последовательно, спокойно уложил её руки себе на плечи. Она повисла, охватив Снейпа за шею – просто потому, что её мутило от этих поцелуев, от любого усилия. Трафарет теней его лица плыл, размывался, стоило попытаться открыть глаза. На секунду ей показалось, что приоткрытый рот мужчины прочерчен глубже уголков губ полупрозрачной, как джиразоль, перепонкой. И полон бесчисленных зубов.       Безопаснее было не двигаться, парализовано обессилеть.       — Это яд? — смирно прошептала она.       В том, что Снейп мог решиться отравить из мести, она не сомневалась.       — Аттрактант. Яда нет, но не советую Вам, мисс Грейнджер, совершать лишних движений. Да, вот так…       Рывком он заголил её, подняв ночную рубашку до пояса, а она, вместо того, чтобы лягнуться ему в живот, почувствовала жар на щеках — нестерпимо захотелось, чтобы он продолжал так внимательно осматривать её.       Впервые в жизни она расслышала обертоны похвалы в этом голосе. Гермиона сипло вдохнула. Он сместился, чтобы вытащить её ноги и, удерживая за лодыжки, расставил их бесстыже широко. Спазм испуга ослаб, живот сделался мягким и теплым — её тело приветствовало ночного гостя.       — Превосходная, милая щелка. Такая же пушистая, как и ты сама.       Грейнджер бессмысленно заулыбалась в потолок, а потом охнула, согнувшись пополам, и схватила мужчину за лоб. От прикосновений шершавого тонкого языка промеж ног остро защипало.       — Перестаньте, пожалуйста, перестаньте…       Она шептала, слабо отталкивая его. Язык от её усилий никуда не делся, а стал назойливо лакать.       Нижняя палуба дала течь. Снейп так тщательно встречал каждую каплю, что Гермиона, закрывшись локтями, глухо и забавно ойкала, но приподнимала таз и сама толкала неласканную пизденку ему к губам — это было до замирания волнительно — пока не кончила.       — Отзывчивая, сострадательная девочка. Что же ты наделала.       Снейп подтащил её ближе. Когда Гермиона уже почти набралась смелости открыть глаза, ощущение слишком легко скользнувшей в неё чужой плоти заставило распахнуть их широко-широко.       — Нет!       — «Да», еще как «да». Я уже в тебе.       Боли не было. Горячее, эластичное заполняло ее неминуемо и так плавно. Сколь она не зажимала бы бедра, он продвигался глубже.       — Узенькая.       Она согласно застонала, раздвигая ноги на эту снисходительную ласку голосом. Внезапно она оказалась пустой и Грейнджер даже приподняла голову, но сделать ничего не успела. По приоткрывшимся от возбуждения розовым лепесткам снова гладко мазнуло, снова стало входить. Он повторял это раз за разом, пока она не догадалась охватить коленями его таз. Тогда, вместо того, чтобы покинуть её снова, Снейп волнообразно качнул бедрами вперед. Интуитивно она поняла, что теперь весь его орган в ней, и расслабилась, позволяя себя раскрыть. Влагалище приятно растянулось.       Нет, такие кошмары были приемлемыми.       — Поцелуйте меня.       — Сейчас.       Он прижал её весом, придавил. Вдруг край его органа резко провалился глубже. В отличие от остального, это было больно, и Гермиона дернулась.       — Ай!       — Тише, надо расширить тебе яйцеклад, иначе как ты потом… больно будет только сейчас. Нет, нет, расслабься. Расслабься, говорю тебе.       Она снова забилась и расплакалась. Кончик его члена остро врезáлся внутри, словно копался в её внутренностях. А потом в нее, прямо в приоткрытую им матку, полилось. Снейп при этом втянул воздух сквозь сомкнутые зубы, направляя девчонку глубже под себя, и ткнулся лицом куда-то в висок. Вторая рука с силой сжала край кровати: дерево на излом захрустело.       Гермиона машинально коснулась пальцами там, где помнила отвратительную рваную рану, и замерла. Вокруг зарубцевавшейся ткани кожа была мягкая и в мельчайшую ячейку, как… Как отцовское портмоне. Но под этой странной текстурой его кожи билось силой пульса обычное и, самое главное, живое сердце.       — Тише, Грейнджер. Давай я тебя еще поцелую. Поздно барахтаться… Давай, маленькая, помоги мне наполнить тебя.       От последовавшего поцелуя она ощутила какое-то безразличие к своему телу, а вот он, напротив, кажется, обожал его. Боль отступала. Все её чувствительные части оказались расперты, хорошо смазаны и теперь трудились его принять. Мужчина подергивал бедрами, а она, она постаралась еще немного открыться и стала судорожно кончать. Чем сильнее он входил, тем приятнее ей было, натужно раскрытая щель заткнутой дырочки сочилась прозрачной жидкой слизью.       — Почти без крови. Будешь хорошей самкой.       Она смелее погладила его ящериную кожу на шее. Такой бархатной нет, наверное, ни у кого, старательно подумала Гермиона. Рассеянные мысли укрывал плотный иней дурноты.       — Я не сразу разобрался, что мне теперь есть, и, видимо от этого, недавно отлинял. — со смешливой горечью прокомментировал Снейп. — Нравится?       Он повернул шею, подставляя это мягкое, кажется, ядовито-зеленое покрытие под прикосновения. Под ним проступали жесткие жгуты мышц.       — Оно стало здесь расти сначала, потом…       Снейп, до этого только распустивший пояс и ширинку, стал быстро раздеваться, испытывая болезненную потребность показать ей тело.       Змеиные мелкие чешуйки покрывали его диагональной полосой от горла вниз, их неровные, с рваными краями пятна пересекали ключицу и устремлялись к солнечному сплетению, как будто на профессора плеснули из банки краской. Близко к человеческой здоровой коже шкура тускнела, но видно было, что она прорастает под нее, выталкивает, как лишай.       — Видишь, что ты со мною сделала.       Гермиона приподнялась на локтях и, покачнувшись, несмело коснулась живота. Под кожей почти не осталось жира, будто ему приходилось изнурительно много физически работать; выпуклые крупные вены катались под её прикосновениями.       Снейп, помешкав, спустил брюки ниже.       На впалом, сухом животе и в паху не было волос, а пах, куда она опустила взгляд, её поразил. Напряженный мышечный орган, исчезавший в ней, имел в основании диаметр не меньше двух с половиной дюймов; он расходился к его телу наклонным конусом. Её бедные губки были широко им растащены. Продолжив мысленно картинку в канонах естественной биосимметрии, Гермиона застонала – становилось ясно, почему он проник в неё так безболезненно. Кожистая складка над членом, к которой она потянулась рукой, на ощупь оказалась совсем нежной, точно такой, как кожа на шее, и, когда Гермиона тронула её, отросток в ней с силой несколько раз дернулся. А за ним пришел в движение и Снейп, начиная снова качать её. Грейнджер вздрогнула: в неё обильно брызнуло.       — Железы внутри. — он взял её руку и положил на гладкий выступ пониже. Там редко, угрожающе пульсировало, расходясь жаром.       Рассказывать подробности того, как это болело, как слезала кусками собственная плоть, пока не обнажила эту мускульную, густо-розовую, ему не хотелось.       Она и без слов всё понимала. У магов, появись он живым, его судьбой распоряжался бы министерский Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними. И, по её наблюдениям сотрудника Отдела, всё регулирование и заключалось в тотальном контроле. Собственно, это было тем, что вызывало её негодование. Для магглов человека Северуса Снейпа, а, следовательно, и его прав больше не существовало.       Как он жил теперь?       — Простите, я ведь не знала… Я не понимаю...       Лицо Гермионы свело болезненной гримасой: она устала. Тремор её бедер только подстегивал застрявшую в ней штуку. Она оперлась на самые носочки, проверяя, может ли сняться. Снейп вернул Гермиону на место:       — Нет, нам нужно еще немного времени.       — Моя мама скоро встанет. — она ощутила, как краснеет.       — Мы не рассоединимся, пока в тебе не будет достаточно влаги.       Грейнджер ощутила, как он вытянул ей ноги, чтобы она могла расслабить затекшие бедра. Немедленно новый поток, уже слабый, обжег полость матки. Девчонка мучительно поднывала, напрягая кулачки.       — Умница. — вновь похвалил профессор, укладывая каштановые кудри сбоку, чтобы не лезли в её жалобное лицо. — Спи.              ***       Когда Гермиону позвали к завтраку, выдернув из беспокойного сна, Снейпа с ней уже не было. Было только давящее чувство в пояснице и животе, как перед менструацией. Абсолютно реальное чувство. Как абсолютно реальными были грязные простыни под ней, обильно перепачканные слизью и мутным, белесым семенем.       Он мог что-то поранить внутри, переживала Гермиона. Пытаясь обнаружить следы крови, она села перед зеркалом, но ничего, кроме блестящей припухлости половых губ, не выдавало понесенный урон. Грейнджер вспомнила, как она испугалась щиплющей слюны, испугалась, что он отравит её. Вспомнила её вкус, смутно напоминающий архат, который она пробовала в Тайланде зимой, куда её выдворили на десять дней родители после ЖАБА.       И как кружилась голова, как она раскрывала бедра, пока они целовались, что позволило ему почти без сопротивления, томно намочить её. Она так и не видела, что Снейп в нее совал. Это «что» просто было горячим, мокрым от скользкой, маслянистой смазки и очень приятным к слизистым. Как ласково он подразнивал чуткий вход: то переставал вовсе, то поддевал тонким кончиком клитор, потом сильнее, сильнее, сильнее. Это смогло уместиться в ней целиком определенно только благодаря её дикому, животному возбуждению.       А потом так беспощадно, прямо в шейку. Живот снова потянуло спазмом. Ей хотелось свернуться комочком и накрыться с головой, но надо было идти на работу. Грейнджер вяло оделась, поздоровалась с матерью – она встревоженно нахмурилась её виду – и вышла.       На яркой, зеленой улице кошмар отползал и снова казался сном.       Казался, но не был.       Гермиона пересекла атриум Министерства и спустилась на четвертый уровень. Когда лифт ухнул вниз, желудок её тряхнуло, как в приступе самого отчаянного похмелья. Этаж уже вовсю шумел: по правде сказать, она немного опоздала. С сомнением Гермиона миновала чужой кабинет (ей не нравился руководитель соседнего Подразделения зверей и она решила пока ни о чём его не спрашивать), свернула в свой и, отложив дела, обложилась книгами.       На рунеспура он был не похож. Грейнджер ехидно подумала, что Снейп с блеском бы справлялся с функцией ядовитой, правой головы этой твари, отвечавшей, согласно справочнику Саламандера, за критику двух оставшихся. От этого правая голова обычно долго не жила, стиснула её сердце следующая мысль.       Что с ним произошло?       Что-то подсказывало, что формулировка самого профессора была более корректной. Что она с ним сделала?