Принц леса Дин

      – Мистер Хиггинс, Вы расшибете себе лоб!       Маленький рыжий мальчишка, пытающий отобрать у расшалившихся доспехов свой шарф, оказался схвачен за локоть директором Хогвартса. И мягко спроважен с постамента. Шарф спикировал в протянутую руку, и доспехи даже расшаркались, хрустя пылью под металлическим носком.       – Спасибо! – пискнув, первокурсник унёсся по коридору. Он, очевидно, опаздывал. Как и директор.       Дети, что взять с них? Не важно, как они выглядят, их внутреннее свойство – быть милыми и попадать в переделки. С годами она научилась относиться к этому как к неизбежности.       В замке царили порядок и умиротворение: таким она не помнила ни единый год собственного обучения. Радость того, что она может подарить это другим, переполняла её.       Дверь замка медленно подалась, открывая узкую дорогу к домику лесничего. За ним, к лесу, она мельчала, наконец, порастала травой, и сейчас холодила ноги не сошедшей здесь, в тени, росной водой.       Она отвела густую, наклоненную ветку, прежде чем та скроет из виду замок. Через пять минут исчезнут звуки, периодически долетающие от поля для квиддича (там сегодня тренируется её факультет) и останутся только шелест травы и пение птиц. Сегодня квиддич не интересует её даже больше обычного. Но даже если кто-то заметит её с высоты полёта, и решит из любопытства проследить её путь, это будет тщетным занятием – чем дальше углубляется тропа в лес, тем гуще кроны и тише птицы. Да и сама тропа становится различима лишь тому, кто однажды ходил по ней.       Гермиона ходила не однажды. Остановившись в пролеске, директор осматривается. Зовёт тихим шипением. И вслушивается.       Ничего не происходит, только сильный сенной запах донника щекочет ноздри. Машинально она отмечает, что его в кладовой достаточно. Но хорошо бы собрать немного свежего. За пятнадцать лет зельеварения она научилась мыслить его категориями и именно так она поступит по пути назад, когда её отпустит.       Не он, а её лихорадка.       Грейнджер умеет различать практически бесшумное движение большого тела и ещё до того, как жесткие когти твари царапнут ткань на её животе, Гермиона глубоко вдохнёт и прикроет глаза, прежде чем оторваться от земли.       – Опять расцарапала ноги. Кровью пахнешь. Глупая.       Гермиона висит в его руках, и протягивает свои – вверх и назад – чтобы погладить подбородок, шею, тронуть края его рта.       – Я соскучилась по тебе.       Вместо ответа змей подтягивает её ногу выше и зализывает мелкие царапины на лодыжках, рокоча от удовольствия.       Она держала его проклятие в поводу. А он держал в поводу её. И чей поводок был длиннее, они так и не выяснили. Северус не стремился избавиться от свой сущности. В тот день, когда Минерва застала их, Грейнджер стонала под своим миленьким, который от долгого во всех отношениях воздержания капал слюной на ее шею и лицо, и, застигнутый, ухватил зубами за горло так, что у Гермионы в глазах потемнело. Она поняла, что попалась, слыша сквозь шум в голове торжествующий животный клёкот: Макгонагалл опустила палочку, не разглядев в белесых глазах ни секунды нерешительности в отношении заложницы.       Грейнджер очнулась в больничном крыле с замотанным горлом, и с тех пор носила ожерелье из мелких шрамов от острых клиновидных зубов твари. И, каждую весну, его детей. После исчезновения Снейпа Гермиона скреблась в дверь директора так настойчиво, что та вынуждена была её пустить и объясниться. Нет, она не убила его, хотя очень хотела бы. Она, дождавшись ночи, позволила ему ускользнуть, взяв с него сомнительное слово, что он и пальцем не тронет её детей.       Северус тогда напомнил ей, что эти школьники в той же мере опеки были и его детьми тоже, и что сейчас, как и в бытность его директором, он предпочитает держаться от них как можно дальше. От Грейнджер тоже. Эта попытка препроводить её чужими руками в счастливое будущее провалилась, не успев начаться: едва оклемавшаяся, она явилась спустя неделю, и, рискуя стать сверхлегкой добычей, до поздней ночи искала его. Змеиное сердце Снейпа не выдержало. Когда она просила прощения, перемежая сказанное икотой и слезами, он лёг с ней прямо на вечернем лугу, коконом обернувши её хвостом. Никто не мешал им, кроме самого мира. Она должна была жить с людьми, а он не должен был жить, но жил. Пока они искали шекспировскую развязку, он перестал огрызаться на нецелесообразность этого союза. Время снова менялось, становилось вязко-резиновым, будто они большие морские черепахи, а не змеи, и впереди у них целый век. Гермиона попросилась в школу и заняла его должность, сменив Горация. И упорно, упорнее, чем волшебники его поколения ликантропное зелье, искала ответ от его недуга. Сколько дряни он перепробовал за проходящие годы, в осеннем сплине втайне иногда надеясь, что какое-то из зелий окажется для него ядовито?       Эффектом её изысканий стал колоссальный опыт в зельеварении: Грейнджер и раньше была хороша, а, имея цель, стала хороша маниакально, как он в своё время. Снейп не мог отказать ей в одном. Его проклятие, по вине ли какого-то из снадобий, по вине ли неустанного её оптимизма, или просто по своей природе не усугублялось. Теплую весну и лето он проводил в лесу, только перед и после его сонной комы возвращаясь (не без уговоров) в замок. Так было лучше для всех. Гермиона знала, что он не растерзан, не найден, не замерз, не справившись с холодом. А он быстрее приходил к обычному сознанию, и кошмары прошлого не терзали его. Она отказала каждому, кто имел интерес к ухаживаниям за ней. Нет, она не могла и не хотела иметь дело ни с кем. Со Снейпом у неё была семья. Пусть странная. Никогда ей не было так спокойно, как когда она лежала, согрев его, спящего, чарами. Грубая рука лежала на её заполненном мягкими кожистыми яйцами животе, и время перед кладкой они предпочитали проводить неотрывно друг от друга – он находил ей самые экзотические из имевшихся окрест Хогвартса ингредиенты, купал ночами в Черном озере, отпугивая русалок запахом хищника. Стабильно две, иногда, в тёплое время, три кладки.       Сейчас чаще две, подумала Гермиона, снисходительно похлопывая хвост, за годы исчерченный следами схваток со зверьем этого леса. Она лечила его, причитая, и всё же, грозная тварь в нём снова и снова не отдавала ни пяди собственной, довольно обширной в масштабах леса, территории. Змеиным оврагом называли теперь это место. Никто не искал встречи со Снейпом, даже его собственные дети, преумножение и размер которых и стал причиной названия. Только она одна. Будучи взрослой теперь девочкой, она обожала разбередить в нём это. Как сейчас, дав ему полизать крови, она ощущала перекаты бугров мышц под кожей хвоста, нервное подергивание. Зная, что будет умолять его остановиться, она с силой стала тереть держащее её брюшко, поглядывая с нежностью на то, как он в ответ слепо мотает головой, дурит.       – Сильнее. – змей отпускает её, теряя концентрацию, и Гермиона перебирает ладонями выше, там, где ему понравится ещё сильнее. Северус ожидаемо распускается прямо ей в руки. В этот раз они делают это вдумчиво, частыми мелкими фрикциями. Она обнимает его ногами, интенсивные толчки взбивают смазку в ней в пузыристую пенку, стекающую по его хвосту вниз. Он не говорит ей ничего про любовь, но внимательно смотрит, и, несмотря на пленку на его глазах, ставшую за годы почти матовой, она знает, что он смотрит так же ласково, как и она, и заправляет побитую серебром прядь, чтобы поцеловать ранивший её столько раз словами рот. Их молчание – золото.       В замок она возвращается, когда ворота окрашиваются ярким, как оперение феникса, закатным светом. Фамильяр директора, насыщенно-зеленый змей с янтарными глазами, проскальзывает поверх её мантии и тяжело обнимает плечо.