Свитер

Ким спит и видит сон. Там всё тихо. Там нет выстрелов, нет свистящих пуль и острых ножей. Там никто не хочет чужой крови. Это всего лишь сон, Ким. Пора просыпаться. Реальность сурова, она бьёт наотмашь, взрывая слух мерзким пиликаньем медицинских приборов, горящим укусом катетера на тыльной стороне запястья и обколотым левым плечом, которое ощущается постольку поскольку. Плечо Шрёдингера. Открыть глаза очень сложно, и на пятой попытке Ким благополучно отключается. Когда он приходит в сознание в следующий раз, реальность ощущается чуть более приглушенной. Словно кто-то наверху повернул диммер, и стало немного легче дышать. С третьей попытки он открывает глаза. Когда-то давно, когда совсем еще юный Ким впервые взял в руки пистолет, для него в больничном крыле особняка Главной семьи была выделена индивидуальная палата. Недалеко от сестринского поста - но в отдалении от остальных: Киму была отвратительная сама мысль о том, что кто-то посторонний может увидеть его в любом из плачевных состояний. Братья, после нескольких неудачных попыток, оставили любые поползновения в сторону личного пространства Кима, пока тот выздоравливал на больничной койке, и приходили только в строго оговоренные временные промежутки. Никаких бдений у постели, Будда упаси. Но кто-то это негласное правило сейчас нарушил, и Ким, хоть и не мог толком пошевелиться от ужасной слабости, скрипнул зубами в раздражении: в палате кто-то был. Ким едва заметно сжал руку, шурша слабыми пальцами по простыне. Откуда-то слева послышалось тихое «Ой!», дверь палаты распахнулась, и быстрые шаги идущего прочь человека оповестили Кима, что он все-таки остался один... Правда, ненадолго, через пару минут в палате было не протолкнуться. Медсестры проверяли рефлексы, повязку на плече, меняли капельницы, устраивая при этом минимальный шум и почти не переговариваясь - в отношении Кима Кимхана Терипаньякула у всего персонала были вполне конкретные указания. Горло у Кима болело после интубации, у носа доставуче ощущалась канюля с кислородом, а вены холодило новое лекарство. Высказывать недовольство не было никаких сил, но и чужое присутствие после ухода медсестер больше не ощущалось. Благодарный, Ким провалился в целительный сон. Открыв глаза утром следующего дня, он обнаружил старшего брата, развалившегося на стуле для посетителей с таким царственным видом, словно присутствовал он не в больничном крыле, а на собственной коронации. Танкхун что-то рассматривал, что-то очень знакомое, но крайне неуместное сейчас в руках старшего брата. - Рад тебя видеть в сознании, Кимми, наш суровый Кимхан. Без тебя этот мир чуть более скучен, скорее вставай на ноги, дорогой. Очаровательно улыбнувшись, Танкхун продефилировал к койке и вручил то, что рассматривал до сих пор, лично в руки Кима. Его свитер. Свитер тонкой хлопковой вязки, который подарила мама еще очень давно, на вырост. Который был на нем, когда его столь неудачно подстрелили несколько дней назад. Свитер был выстиран - и заштопан. На плече, именно там, куда попала шальная пуля. Аккуратные строчки, ручная работа, нитка - чуть отличная по цвету. - Это ты его?.. - Шутишь? - Танкхун закатил глаза и ткнул в пульт от кровати, поднимая брату изголовье, чтобы удобно было сидеть. - Я еще смогу зашить резаную рану, но вот штопать твои шмотки, извини, не нанимался. - Кто тогда? - прохрипел Ким, оглаживая не идеальные, но ровные строчки на мягкой ткани. - Кинн, наверное. Ты же знаешь - его рисом не корми, дай что-нибудь фигурно повышивать... - Танкхун равнодушно рассматривал маникюр, всем своим видом показывая, что это есть самое важное занятие для него на ближайшую сотню лет. Ким тихо зарычал, и старший брат поднял ладони. - Спокойно, зверюга. Пораскинь остатками отбитых мозгов, или ты уже разучился определять доброту человеческую? Много ее что ли было в твоем окружении? Доброту?.. Ким зажмурился, стискивая свитер. - Вот ты подумай, подумай. А я пойду, пожалуй. Кинн обещался заглянуть через часа два-три, чтобы не слишком утомлять плотностью родной крови на метр квадратный. И Танкхун выплыл из палаты. А Ким так и продолжал сидеть, поглаживая пальцами штопку на мягкой ткани, пока не уснул, как провалился в яму усталости. Все-таки Танкхуна ему всегда было много... Проснулся он среди ночи. Изголовье кровати было опущено, свитер лежал под рукой, аккуратно свернутый. Ким подтянул его к лицу и уткнулся носом в переплетение нитей. Порох, снова порох, запах, который не вытравить ничем, а еще - бергамот и лимоны. Чужой, свежий, но очень ненавязчивый запах. Не Танкхуна и уж точно не Кинна. Знакомый запах, который он очень старался забыть, но у него так и не вышло. Ким свернулся вокруг свитера, прижимая его к себе, и почувствовал, как к глазам подступает жар. Тихо скрипнула дверь в палату. - Знаешь ,у нас никогда не было много одежды. Брат старался беречь ту, которую надевал на работу в бар, очень сильно беречь, но это получалось с трудом. И если я еще мог носить его старые джинсы и футболки, то его одежду часто приходилось чинить, чтобы она дольше прослужила. Ким сухо сглотнул и почувствовал, как матрас прогибается под чужим весом, а его самого окутывает слабый запах цитрусовых и бергамота от человека, всем телом прижимающегося к его спине. - Порче, я... - Тише, Пи’Ким. Мы поговорим, но не сейчас. Не тогда, когда ты ранен и уязвим. Ким почувствовал, как его плеча, той его части, что не была скрыта повязкой, касаются чужие губы, и зажмурился. Если это сон, то ему совершенно не хотелось просыпаться. Но Порче не был сном. Его твердая ладонь накрыла руки Кима, все еще судорожно сжимающие свитер, и аккуратно погладила, заставив сведенные пальцы расслабиться. - Мы обязательно поговорим. Больше ты не сбежишь от меня, Пи’Ким.