Не обижу

Вован замечает его первого сентября, ровно в девять тридцать утра, когда тормозит свой кашляющий и ревущий моцык прямо у дверей шараги. Замечает и застывает, как дурак, вытаращившись и комкая в руках сигаретную пачку. Во-первых, у них тут чертов машиностроительный техникум, а не гребаная изостудия. Во-вторых, в их забытом Богом городе где-то на задворках цивилизации таких не водится от слова совсем. В-третьих, в последний раз Вован видел ангела в церкви, когда ходил туда в пятилетнем возрасте с давно почившей бабкой перед Пасхой. Только ангел там был не такой красивый, как этот, а так, мазня на потрескавшейся стене. Этот ангел — настоящий на все сто. Вован опаздывает на пару давно и безнадежно, да и что ему та пара, если перед ним — вот такое. Светлые глаза на пол-лица, пухлые губы, тронутые смущенной, виноватой улыбкой, короткая стрижка под машинку из русых волос, светлая, ровная кожа. Парниша достает Вовану макушкой до носа, он стройный, а не худой, весь такой ладный, правильный, аккуратный в белой футболочке и светлых джинсах, драных на коленке. На вид — лет восемнадцать, может, девятнадцать. Вован млеет, слюнявит сигарету, пялится так бесстыже, что училка, которая заводит новичков внутрь шараги, грозит ему пальцем. Вован вваливается на пару абсолютно разбитый и измотанный, будто у него за плечами не десять минут от дома до обители знаний на его любимом красном моцыке, а десять кругов по преисподней в наказание за грешные мысли. Мысли в голове и правда грешные, настолько, что хоть в святую воду окунай, пока пар из ушей не пойдет. — Ты чё такой? — спрашивает Витька и толкает его локтем в бок. От другана пахнет сигаретами и мятной жвачкой, он в костюмчике с лампасами, на белых модных кроссах с городского рынка и в паленых позолоченных часах, как и Вован. Неделю-две назад они купались с Витькой в холодной речке, прыгали с тарзанки, визжа, как припадочные, брызгались ледяной водой. Только при взгляде на Витьку мысли о тарзанке, шашлыке, даче и банке светлого перед телеком. А вспомнишь Парнишу — пиши пропало. Вован-то думал, что все, Ирка его исцелила, даже собирался предложить ей встречаться, а сегодня понял, что нет, не сможет. Жалеть будет. Да и не правильно, по отношению к Ирке-то. Не по-людски, что ли. — Какой — такой? — тупо спрашивает Вован. Вообще-то он в компании — голова, к нему за советом ходят. А теперь, видите ли, в башке пусто, как корова языком слизала. — Мутный, — с подозрением тянет Витька. — Мутная мамка твоя, — огрызается Вован. — А я… задумчивый. Витька присвистывает и утыкается в тетрадку. Борис Антоныч чертит на доске какую-то хрень, студентов за партами — раз два и обчелся, потому что на душе еще лето, суматошное, праздное. Вован учится нормально, ему и дается легко. Вроде где-то что-то услышал, запомнил, тут почитал на переменке, отобрав книжку у зануды-Стасика, и готово. Чертежи делать это он тоже может, была бы линейка. Моцык сам чинит. И девки к нему липнут, говорят «глаза у тебя красивые, знаешь, Вовчик, зеленые такие», а сами норовят бицуху пощупать да на моцыке посидеть. Все у Вована хорошо, кроме одного. И больно, муторно на душе становится. Лучше б не видел он этого паренька… совсем. Вован думает о нем все утро, весь день и до самых сумерек. Когда на город опускается вечер, зябкий и звездный, отказывается от посиделок с пацанами в гаражах и направляет рычащий моцык в сторону дома. Только не по прямой, а так, покататься. Высматривает, вынюхивает, но осторожно, будто ему и не надо вовсе. Заглядывает в лица, в окна, слушает город: шум вытяжки у кого-то на кухне, веселый смех из окна, далекую музыку в гаражах, мяуканье соседского кота, хриплый вороний вскрик на ветке раскидистого каштана. Находит. Парниша идет вдоль дороги, пинает камешек, едва-едва улыбается каким-то своим мыслям. Вокруг по-вечернему спокойно, умиротворенно. Сиреневое небо над рыжими пятиэтажками, голуби на проводах, тронутые ранней осенью золотисто-зелено-коричневые деревья. — Эй, малой, — Вован свистит, привстав с заведенного моцыка. — Ты откуда такой нарисовался? Парень не отвечает. Останавливается, обернувшись, мнет пальцами ремень сумки на плече. Вован знает, что их встреча станет достоянием общественности, уже видит теть Люду у открытого окна на втором этаже. Она трет чистое стекло серой тряпкой, и пялится-пялится-пялится. Сплетни — движущая сила этого захолустья. Сплетни — это проблема. Но Вован же не делает ничего такого, Вован познакомиться хочет. Перебирает ногами, подкатывается на моцыке к оцепеневшему парню и теперь уже глушит мотор. Поднимается и по-нормальному, по-пацанячьи тянет руку. — Я Вова Мухин. — Паша Беликов, — отвечает негромко и крепко жмет протянутую ладонь. Голос у него неожиданно приятный, с легкой хрипотцой, серьезный. Не жалкое блеяние стеснительного трусишки, а ровный, правильный, мужской. Он скромный просто, — думает Вован. Ему нравится. — Живешь тут? — В том подъезде, — Паша кивает на темный бетонный козырек, по краю которого выросла сорная трава. У дверей — покосившаяся скамейка, чуть ближе — тоненькая березка, осыпанная золотистой листвой. В том подъезде Витька живет. Но Вован этого не говорит. Хмурится: — Не видел тебя раньше. — Я прежде с отцом в Новосибе жил. Он все по вахтам ездит, а меня вот, к бабушке. Пашка кривит губы в подобии улыбки, и Вован нутром чует, что глубже копать не надо. Это разговор на потом, когда накатит тоска и захочется поделиться. А сейчас и спугнуть можно. — У нас тут тоже неплохо, — Вован виновато дергает плечом, оправдываясь за себя, за весь город, за их шарагу и злодейку-судьбу. — Привыкнешь. В шараге весело бывает. Пацанов нашел кого пообщаться? — Да чё-то нет пока, — Пашка мнется. Ему неловко, боязно, он здесь еще совсем чужой. Вован понимает. Не давит, наоборот, подбадривает: — Ничё, все будет, не ссы. Если чё, подходи ко мне. На моцыке покатаемся. С моими парнями познакомлю. —Ага, — тот кивает, давит приветливую улыбку. — Ну, я пойду? Вован ловит его взгляд и тушуется. Облизывает пересохшие губы. Скользит взглядом вниз по длинной шее, широким плечам, по коленке, видной в дыре на джинсах. Хочется буркнуть «нет», по-собственнически притиснуть к себе, облапать, чмокнуть в губы, убедиться, что «вот это — мое», «вот это мне надо». Но Пашка что-то чувствует где-то на уровне интуиции, прячет взгляд, вдруг делается испуганным, и Вован спешит стряхнуть с себя дурное наваждение. Вальяжно плюхается на моцык, машет рукой: — Бывай. Увидимся. — Увидимся, — вторит Пашка вполголоса и сигает в спасительную темноту за приоткрытой подъездной дверью с такой скоростью, будто Вован ему финкой под ребро угрожал. В следующий раз Вован видит его около шараги. Пашка курит в сторонке, окруженный девчонками — и где нашел столько в их-то дыре? Он милый очень, улыбается так вежливо краешками губ, легким жестом подносит сигарету ко рту, зажав между средним и указательным. Выдыхает дым в сторону от девчонок. Вован кусает губы, чтобы не лыбиться как дурак, сует большие ладони в карманы спортивных штанов и, отделившись от своей компашки, подкатывает. Смотрит на девчонок, будто оно так и надо, так и задумывалось, а сам легонько пихает Пашку плечом. Просит: — Прикури по-братски. — У меня есть. Хочешь? — спохватывается Настька, первокурсница. У нее смешные косички с бантами и джинсовая мини-мини юбка с широким ремешком в заклепках. Настька тянет ему тоненькую пачку тоненьких ментоловых сигареток, и Вован ржет: — Ты чё. Куда мне твои зубочистки. Паша молча дает ему сигарету, а потом и зажигалку. Вован зажимает губами и жестом просит прикурить. С удовольствием вдыхает дым и совершенно нечаянно и даже естественно касается его руки, когда тот послушно щелкает зажигалкой у него перед носом. И, подмигнув девчонкам и еще раз пихнув Пашку, сваливает к своим, нервно прикусывая фильтр. Вован вылавливает его уже вечером, недалеко от шараги, едва попрощавшись с Витькой, которого мать припахала ехать на дачу с вечера и на все выходные. То ли яблоки собирать, то ли еще что, хрен их, садоводов, разберешь. У Вована дачи нет, наверное, у единственного во всем городе, ни грядочки, ни летнего дворика. Маман работает билетершей в кинотеатре «Октябрь» и ее нежным рукам не до тяпки с граблями, батя держит мастерскую на трассе до столицы и днища газелей видит чаще, чем их с мамкой. В любом случае, Пашка прощается с девчатами и двигается в сторону дома. Умиротворенный какой-то; Вовану все думается, что и ему рядом с ним станет наконец-то не так маетно, вот только надо обставить все аккуратно, не обидеть, не оттолкнуть. А вдруг нет? Скрипнув зубами, Вован стискивает ручки моцыка и уверенно подъезжает. Не может быть никакого нет. Вот этот — его, и все тут. Пашка не вздрагивает. Видно, слышал шум моцыка издалека. Смотрит на него обреченно, со светлой, спокойной грустью, типа «Опять ты? Ну ладно, хрен с тобой, будь по-твоему». Заранее уступает, хотя Вован еще даже не попросил. — Эу, — Вован весело окликает и хлопает по рулю. — Поехали, покажу чего. Пашка сдается, сам подходит ближе, с любопытством оглядывая моцык. Только спрашивает для приличия: — Далеко? — Да так, — пожимает плечами. Облизывает его взглядом от макушки до пяток, пялится на пухлые розоватые губы. Совсем не обветренные — помадой он их мажет, что ли? И кожа у него чистая, а руки подкачанные, видно, хотя футболка свободная. Манят крепкие бедра под голубыми джинсами. На коленки бы его к себе посадить, потискать. Пашка устраивается сзади, держась за сиденье. Вован давит газ, чтобы рыкнуть мотором, покрасоваться. Потом тормозит в глубокой сырой тени под раскидистым жухлым кустом сирени. Вечереет. — Не пойдет так, — говорит, чуть обернувшись к Пашке. — Свалишься. За меня держись. И тот, о чудо, подчиняется. Трогает руками его бока, сперва робко, на пробу, потом соскальзывает ладонями вперед, крепко обхватывает поперек живота. В паху сладко тянет, и Вован чуть не стонет в голос. Не удержавшись, касается его рук. И замирает. Тыльные стороны ладоней у Паши холодные и все в мурашках. — Замерз, что ли? — спрашивает. — Зябко. Вечер уже. Осень, — объясняет тот где-то за ухом. Предлагает: — Хочешь, зайду к себе за кофтой? — Да ну, — Вован отмахивается. Отпускает его руки и рывком стягивает с себя через голову олимпийку. Ему и в одной футболке нормально, после речки в конце августа-то. — Надевай. — Твою? — Ага. Скосив взгляд, следит, как Пашка тонет в его черной олимпийке с лампасами на рукавах. Брендовая, не хухры-мухры. Ему идет черный, оттеняет светлую кожу и ежик русых волос. Вовану нравится видеть свое на нем. — Поехали, — бросает. Пашка обнимает его сам. И прижимается ближе, хотя в этом совсем нет нужды, когда Вован давит газ. Мимо проносятся одинаковые уютные улицы, шум мотора вспугивает стайку голубей. Около дома Вован ездит без шлема, но мысленно ставит пометку, что надо бы завтра взять из дома свой и запасной, да погонять по-нормальному. Моцык минует футбольное поле, на котором играют пацаны из школы напротив, пролетает мимо «наливайки» и «универсама 24/7», вызывает гвалт возмущений от бабок из последнего подъезда и врывается на залитый бетоном пустырь, вздымая пыль и жухлые листья. Вокруг — полегшая сухая трава, прибитая осенью и дождями, гаражи-ракушки, старое заброшенное здание какой-то конторы, поодаль — пятиэтажки. Недостаточно далеко от окон, чтобы уединиться, но хватит и этого, чтобы побыть вдвоем. Вован спрыгивает с моцыка, нехотя расставаясь с теплом Пашкиного тела и руками на своем животе. Паша непонимающе глядит на него и тоже собирается слезть, но он останавливает жестом. — Хочешь покататься сам? — Я же не умею, — удивленно моргает. На моцыке ему хорошо. Он мельче и легче, и красный хищный моцык смотрится под ним зверем. — Научишься, — деловито бросает Вован. Подходит, подталкивает его в спину, чтобы Пашка сполз вниз по сиденью, приседает на корточки, сам ставит его ноги куда надо, потом осторожно кладет кисти его рук на руль. Все это слишком, слишком излишне, и они оба это понимают, но остановиться невозможно. — Вот сюда — газ, там — тормоз, на вот это забей пока, — Вован объясняет, рассказывает, демонстрирует свой любимый моцык. Он и Витька-то за руль сажал всего пару раз, до того, как тот случайно свалился в канаву. А Пашке — вот, пожалуйста. Моцык ревет мотором и дергает, Вован отскакивает, а Пашка восторженно вскрикивает и срывается с места. Улыбка у него на лице — шире некуда. Он ловко закладывает вираж по потрескавшемуся бетону, чертит пятками полосы по пыли и песку, осевшим тут за лето, и описывает по пустырю круг. Вован доволен более чем: наблюдает, сунув руки в карманы, подсказывает и подбадривает. Накатавшись вдоволь, они долго сидят на моцыке, кое-как расположившись на коротком узком сиденье друг напротив друга. Соприкасаются коленками, но это уже не важно. Вечер над городом — светлый, безветренный. Тепло светятся окна домов, за спиной у Пашки — синее-синее небо, чернота кромки леса за гаражами и заброшенные сельхозпостройки. По рукам бегут мурашки от холода, но внутри у Вована — пожар. Докурив, он заводит дурацкий разговор о кино и музыке. Выясняет, что Пашка любит Тату и знает наизусть тексты Вороваек, потому что часто сидел на застольях отца и его друзей-вахтовиков. Вместе, вполголоса они поют недавно нашумевшую «две тысячи баксов за сигарету». Вован почему-то сбивается на «будем летать» и осторожно трогает его за руку. Медленно, будто боясь обжечься, переплетает пальцы с его, чувствуя, как по телу бежит волнительная дрожь. Пашка тоже сбивается на полуслове, опускает взгляд, поддается этому прикосновению, не помогая, но не препятствуя. — Дашь номер? — просит Вован, разрушая магическую тишину вечера. Пашка крупно вздрагивает, будто просыпается. Сжимает его пальцы напоследок, суетливо лезет в карман за мобильником. Кивает: — Ага. И ты мне свой. Вован записывает, усердно давя кнопки на поцарапанной складной звонилке, и так и называет, шепотом смакуя мягкую «ш». Паша. Другому Павлику в книжке контактов придется приделать фамилию или погремуху, потому что этот такой у него — один. Они встречаются иногда по вечерам и часто — по выходным, если батя не запрягает Вована работой. Катаются на моцыке, смотрят фильмы на дисках, отдыхают с пацанами под пиво, футбольчик или просто в местной кафешке. Пашка вливается в компанию осторожно, по чуть-чуть. Вован не давит. Понимает, что он не такой, как эти рожи, которые он знает со школы. Другой. Вежливый, осторожный, хотя с виду — ровный пацан, ну и что, что хорошенький. Вован отвозит его на моцыке до подъезда, обычно ждет, пока тот не поднимется к себе и не включит свет на пятом этаже. Сегодня зачем-то глушит мотор, предлагает: — Дай провожу. — До двери? — удивлено переспрашивает Пашка. Слазит с моцыка, ждет. — Типа того, — пожимает плечами. В подъезде темно и прохладно, но не мерзко. Витька живет на втором, а это значит, что выше Вован еще не был. После третьего лестничные пролеты оживают, появляется свет лампочки где-то вверху да кадки и горшки с растениями по ступеням и в пролетах. На стене только в одном месте смазанное граффити. Даже уютно как-то. Лампочка очень тусклая. Однако ее хватает, чтобы увидеть, как Паша нервно крутит ключи на пальце и кусает губы. Хватает, чтобы пялиться на его бедра и обтянутую джинсами задницу, когда он поднимается вверх по лестнице. А не узковаты ли джинсы? По понятиям ли? Вован перестает задаваться этими вопросами, когда, не дав Пашке дойти до двери, толкает его к стене. Паша мельче, но в его руках чувствуется сила. Изумленно ахает, пытается оттолкнуть, но Вован уже целует, грубо сминая его губы. Не разрешает вдохнуть, жадно лапает за бока, скользит ладонями ниже, как давно хотел. До чего же хорошо. Какое у него классное тело, подтянутое, сильное, совсем не похожее на девичье. Пашка скулит ему в губы, приоткрывает рот, позволяя целовать глубже. Пару минут — чтобы успокоиться. Вован сбавляет темп, целует медленнее, наконец смакуя вкус. Чувствует его дыхание на коже, касается щеки, пробуя и там, затем губами скулы, потом ниже, под ухом, прихватывает зубами мочку. Замечает, как тот дрожит. — Тш-ш, — шепчет Вован куда-то ему в ключицу. Мягко целует выступающую косточку, нежно, едва трогая обветренными губами. — Ты меня не бойся. Я не обижу. Пашка жмется к выкрашенной в противно-зеленый стенке, загнанно, жарко дышит и упирается ему ладонями в грудь. Подставляет шею, как бы нехотя, невольно, будто все еще сопротивляется. Вован тычется носом под линию челюсти, касается губами и там, колется о мягкую едва заметную щетину. От Пашки пахнет вкусным душистым мылом и свежим мужским одеколоном. — Я не тебя боюсь, — Пашка придушено всхлипывает. — Я вообще. Нас. Вован отстраняется. Чувствует, что до катастрофы три, два, один… Нужно успокоить, пообещать что-нибудь. Но Вован не приучен обещать впустую, не по-пацански это. От своих, здесь — да, защитит. Отстоит свое, продавит, до последней капли крови. А там, потом, в столице или еще где, хрен его знает. Сложно это все. Но душе не прикажешь. — Знаю. Что же теперь поделаешь… — Вован притягивает его ближе, рассеянно гладит по спине, по волосам, укладывая щекой себе на плечо. — Жизнь такая. Пашка вздыхает тяжело, давит где-то внутри себя молчаливую истерику. Вован держит до тех пор, пока чужое тело под пальцами не перестает мелко трясти. Потом отпускает. Предлагает сигарету, протягивая пачку. За окном — тьма непроглядная, отблеск оранжевого фонаря и здоровый белый мотылек на стекле. Вован открывает раму, взобравшись с ногами на жалобно дребезжащую железную батарею. Спрыгивает вниз, прикуривает Пашке от своей зажигалки. Тот садится прямо на ступеньку, под кадку с каким-то уродливым раскидистым цветком. Вован — рядом, плечом к плечу, чтобы чувствовать его тепло. Чтобы знать, что вот они двое здесь и сейчас в тишине старого подъезда, пахнущего куревом, хлоркой и старыми тряпками, это настоящее, а все, что будет потом — это потом, это их не касается. На паре скучно, что хоть на стенку лезь. Вован давится зевотой, Витька дремлет, устроив голову на раскрытой книжке. Мысли где-то далеко, за пределами зеленой доски, даже дальше, чем узкая талия девчонки-старосты на первой парте. Мысли где-то у кромки леса, в гаражах, где Вован и Пашка почему-то вдруг недавно остались вдвоем в окружении чьего-то барахла, запасок и пустых пивных бутылок. И, под сбивчивое ворчание старого телека с выгнутой линзой, слегка выпившие, позволили себе больше, чем прежде. Не раздевались до конца. Просто Пашка разрешил трогать себя там, а Вовану вообще не было противно, даже, наоборот, приятно глядеть, как он отзывается на ласку и плывет в его руках. Пашка трогал тоже, не так уверенно, конечно, но Вован аж дар речи потерял. Долго сидели потом, отвернувшись друг от друга, переваривали. Жить после этого стало сложнее. «Выйди, поболтаем», — набирает Вован короткую смс-ку. Бросает косой взгляд на училку. На доске ничего нового. «Соскучился?» — приходит ответ. Вован вспыхивает от стыда и прикусывает губу. Вот подлюка, издевается. До чего хитрый, чувствует же. И не скажешь, что в нем, в симпатичном прилежном парнише, такое. Тем не менее, Вован выскальзывает из-за парты, бредет по пустым широким коридорам, затянутым ранним осенним полумраком, до туалета. Там, за распахнутым окном, влажная морось да окутанный тучами тусклый низкий город. Перед окном — Пашка. Ему будто и не холодно вовсе, опять в одной футболке. Курит. Вован отбирает у него сигарету, затягивается сильно, добивает последние полсантиметра и швыряет в распахнутое окно. Выдыхает дым Пашке над головой, наклоняется и, придержав пальцами за подбородок, целует сразу глубоко, но мягко. В коридоре слышатся шаги, кто-то трогает ручку двери. Они нехотя отстраняются друг от друга. Дыхание еще сбито, в штанах тесно, в голове пусто. Вовану его мало. Всегда слишком мало. — Вот и поболтали, — Пашка криво улыбается. — До вечера, — отвечает Вован. Это не прощание, это — утверждение. И смотрит, как Пашка уходит, разминувшись с каким-то ни о чем не догадывающимся перваком. После шашлыка на даче у Дэнчика разъезжаются под утро. Вован привычно плюхается на моцык, почти протрезвевший, сажает к себе Пашку, который еще плывет после коньячка. Везет прямиком до дома, успевая до того, как займется алый осенний рассвет. Привычно провожает до дверей, подставив плечо на последнем пролете. Пашка сонный, расслабленный и немного пьяный — его бы такого затащить в постель и уснуть вместе, чтобы он под боком, и так тепло и лениво. Но нельзя. У Вована дома — мамка и батя, у Пашки — бабушка. Приходится довольствоваться малым. Прижать к обитой рыжей клеенкой двери, медленно, сладко приникнуть к губам, запоминая ощущение его тела под пальцами. Пашка жарко выдыхает в губы, улыбается, обнимая за шею. Вован млеет, целует эту улыбку, гладит подтянутые бока под задравшейся футболкой. Отстраняется очень неохотно. В доме тихо, как во сне, ощущение — что они одни в целом мире. — Ложись спать, а? — Вован шепчет и тоже улыбается. Пашка подставляет щеку под поцелуй. Нехотя отпускает, обнимает сам себя руками, лишившись тепла. Вован ждет, пока он провернет ключ, зайдет в квартиру и защелкнет замок. Только потом медленно, еле двигая ногами, сползает по лестнице вниз. И резко просыпается, увидев на втором этаже Витька. Витёк сидит на лестнице, мусолит в пальцах незаженную сигарету, сгорбленный, трагически-потухший и потускневший. Даже веснушки на сером лице не празднично-охристые, а будто углем поставили. — Ты чё тут? — хрипло, нервно сглатывая спрашивает Вован. Желудок крутит от страха. Витька все видел и слышал. По-любому. Вообще без вариантов. Ну, пиздец. — Сижу вот, — отзывается Витька. Голос у него безжизненный, тусклый. — Думаю. — Ты не бери в голову, — Вован мнется рядом. Потом опускается напротив на корточки, заглядывает в лицо с безопасного расстояния. Витька его лучший друг, кореш, братан, в конце-концов. — Это так, баловство. Шутки у нас такие. — И кто у вас в ваших шутках сверху? Вован хочет ударить себя в грудь и сказать «я», но тормозит. Мерзко это как-то. Типа, он, значит, не при делах, ровный пацан перед парнями, а Пашка — так, грязь из-под ногтей, с ним любому можно, бери, кто хочет. Непорядочно получается. Трусливо. Подло. Отвечает: — А разница? Мы ж не на зоне. — Действительно, — Витёк улыбается нехорошо, болезненно, больше скалится. Молчит. Потом медленно проговаривает по словам: — Не пойму я. Вроде вот ты как брат мне, близкий, вместе, считай, выросли, я тебя уважаю. И он чистенький такой, не гадкий. С Толиком, с Дэном — я бы плевался, за версту бы не подошел. А с ним вроде и нормально как-то. Вроде будто так и надо. — Пошлешь меня — и поделом мне, — говорит Вован. Добавляет: — Только, по-братски прошу, его не трогай. Не обижай. Незачем это. Витёк долго молчит. Взгляд у него пустой, и Вован нервничает, но дернуться боится. Чувствует, как у него там шестеренки крутятся в рыжеватой короткостриженной башке. Витька тоже не дурак, у него мамка училка литературы, правильная такая, нежная, все в платьицах ходит. Вован еще со школы ее запомнил, она раз так его за ухо оттягала за разбитое окно, болело неделю потом. — Хрен с тобой, — наконец говорит Витек. — Пацанам знать не надо. Проколешься где — сам виноват. И это… — Чего? — переспрашивает Вован, когда друг замирает на полуслове. — Валяй. — Можно я с Иркой-то попробую? Если ты… это самое, — Витёк поднимает взгляд. У Вована на душе такое облегчение, как если бы все экзамены разом отменили. Даже лучше. Как если бы его оп, и в министры посадили. Камень, грубо говоря, с души. Выдыхает, чуть не смеется: — Ты чё, спрашиваешь еще. Ирку, Машку, Настьку — всех забирай. Раньше сказать надо было. Витька несколько дней конфузится, а потом воспоминание как-то притирается, теряется. Все равно сидеть за одной партой, курить вместе на переменке, да и компания одна. Сперва на Пашку косится, все оценивает, размышляет, потом переключается на Ирку — любовь, она такая. С Пашкой в подъездах больше не целуются. Получается даже лучше. Бабушка все чаще на даче, у нее там грибы, ягоды, соленья-варенья, соседка по участку из столицы приехала, и вроде ничего, что осень рано пришла. Пашка приглашает его в квартиру. Вован изумленно озирается, трогает обутой в тапочку ногой яркий палас в коридоре. Квартирка маленькая, но вся такая бабушковая, заставленная горшками, зеленью, кругом занавесочки всякие, кружавчики, ажурная салфетка на неплохом телеке, ковер на стене над кроватью. Они греют себе суп из большой эмалированной кастрюли, желтой в цветочек. Пашка ставит чайник, бросает в высокий граненый стакан странно протяжно пахнущий пакетик. Вован узнает аромат, такой бывает у Пашки на коже, очень нежный, ускользающий, из тех, когда хочется прижаться носом к шее и нюхать, пока не надышишься им вдоволь. — Чай с жасмином, — поясняет тот и плюхает в стакан белый кубик сахара. Вован кивает и молча угощается пирожком из глубокой, прикрытой суконным полотенцем тарелки. Вкусно. Спокойно, уютно и хорошо рядом с ним. До вечера они смотрят телек, а потом Пашка вынимает из шкафа длинную плоскую шкатулку из темного дерева и учит Вована играть в нарды. Тот ожидаемо тупит и проигрывает, бесится, однако наконец, войдя в азарт и одержав победу, празднует тем, что валит Пашку в кровать на узорчатое покрывало с дурацкими кисточками по краям. Тот смеется, отпинывается, но оказывается неизбежно прижат с матрасу, а затем и раздет. Подушки, аккуратно сложенные стопкой, падают на пол, покрывало сбивается. Вован опоминается где-то на уровне его живота, когда раз за разом прижимается губами к гладкой коже с уходящей вниз дорожкой русых волос. Что они творят? Пашка выгибается, подставляя подтянутый живот под поцелуи, блаженно улыбается и жмурит глаза. Потом просит: — Вовчик, я хочу по-серьезному сегодня. — Как? — спрашивает Вован. Приподнимается на руках, подтягивается, накрыв его собой. Трогает поцелуем шею, потом долго, не давая ответить — в губы, срывая протяжный стон. Он и без него знает, как. Объяснять не надо. Пашка помогает, разводит ноги, сам вытягивает откуда-то крем в смешной девчачьей упаковке и трогает себя. Вован зацеловывает мягкую кожу под ухом, нетерпеливо подается вперед, чувствуя, как в нем горячо и узко. Пашка всхлипывает, обнимает за шею, сам делает движение бедрами навстречу, насаживается до конца. Часто дышит, привыкая. Вован привыкает тоже, успокаивает, целуя в уголок губ. Потом придерживает за бедра и начинает двигаться. В этот раз ощущения ярче, лучше, на пределе. Пашке больновато, Вован не дурак и не слепой. Но отстраниться тот не дает, цепляется, царапает пальцами плечи. Стоны мешаются со скрипом старой кровати, становится душно. Вован держится на чистом удовольствии и нереальном, умопомрачительном чувстве единения. Вот теперь они вместе, теперь — совсем все, не остается ни тайн, ни секретов, ничего, что они не узнают друг о друге. После они моются под слабым душем в глубокой чугунной ванне. Вован остервенело натирает Пашке мочалкой спину, не перестает трогать, гладить, уже сонно целует горячее мокрое плечо, терпко пахнущее мужским гелем для душа. Но только голова касается подушки, сон как рукой снимает. Постель слишком мягкая, в квартире, как ни странно, шумно — трещит холодильник на кухне, там же оглушительно тикают часы, шелестит остатками листьев, скрипит старыми ветвями раскидистое дерево за окном. Дышит Пашка тоже громко, и это единственное, что успокаивает. У него тяжелая голова и горячая щека, но очень приятно и хорошо, когда он лежит вот так, прижавшись, устроившись у него на груди и перекинув через него одну руку. В квартиру проникает свежесть сквозь рассохшуюся раму. Спокойно, непривычно. Сна ни в одном глазу. — Спишь? — не выдержав, спрашивает Пашка. Вован вздрагивает от неожиданности. Думал, что он дремлет. Медленно тянет: — Не-а. — И я не могу. Вован лениво гладит его за ухом. Понимает, почему сон не идет — страшно упустить время. Хочется наслаждаться каждой минутой умиротворения рядом, пока есть возможность. Когда еще будет? Что их ждет? Пашка прикрывает глаза, тепло дышит ему в шею. В доме где-то что-то скрипит, порыв буйного осеннего ветра ударяется о стекло. Завтра опять куча пар, даже какая-то дурацкая проверочная. Ничего, как-нибудь справится. — А чё, если твоя бабушка придет? — наконец спрашивает Вован. — Ты чокнулся, Вовчик? Как? — Пашка сперва удивляется, а потом приглушенно ржет, пряча лицо в подушке. — Ночью по грядкам? Вовану не особо смешно. Он переворачивается на бок, подгребает Пашку обратно к себе, крепко обхватив рукой поперек живота, а потом утыкается носом ему в макушку. Тот успокаивающе гладит его по тыльной стороне ладони. Зевает, затем тихо бормочет: — Спи. Я разбужу завтра, смоемся в шарагу до бабушкиного прихода. — Спокойной ночи, — ворчливо отвечает Вован и подтягивает вверх одеяло, укрывая их. Пашка невнятно отзывается, а вскоре засыпает, пригревшись у него под рукой. Вован тоже неожиданно проваливается в дрему, и снятся ему безоблачное небо, усыпанное звездами, теплая летняя ночь, пустырь и как он катает заливисто смеющегося Пашку на красном моцыке, пока какая-то бабка грозит им кулаком из окна.