Чистое искусство

Сегодня премьера и она обязательно пойдет, не потому что очень любит театр или Лермонтова, а лишь из-за того, что там играет та, ради которой можно и умереть заживо. Её очарование, безумно талантливое существо, главная награда за все старания и страдания, её яд и исцеление от него. Её Марьяна. Только её и ничья более, так как другие не достойны даже её взгляда и улыбки. Марьяна не создана для того, чтобы просто быть на этой земле, нет, ею непременно должны любоваться и восхищаться, пытаться уловить хоть каплю её внимания. Ведь Романова — чистое искусство, не испорченное временем и нравами, предпочтениями и суждениями, людьми и миром. Она будто цветок, но столь стойкий, что сломать стебель просто невозможно, он крепко держится корнями. И пока остальные пытались вырвать этот цветок или испортить его нежные лепестки, Виктория с особым трепетом наслаждалась его прелестью, любовно чистила лепестки от пыли, поливала каждую неделю и удобряла, позволяя этому чудесному растению цвести и хорошеть. Райдос была готова врезать любому, кто хоть на шаг приблизиться к её сокровищу, навредит или расстроит. Её Марьяна — самое великолепное творение мира, без изъянов и излишеств. В ней всё было в меру, что создавало полную гармонию. Марьяна меняла образы, как перчатки, ибо она могла быть Машей Мироновой, смело бросающийся на помощь Гриневу; Оксаной, трепетно ждущей Вакулу; Софьей Фамусовой, безнадёжно влюблённой в Молчалина или мертвой панночкой-ведьмой. Но сегодня Романова стала Мэри, дочерью княжны и очередной целью жесткого Печорина. Ах, как она играла! показывать душевнобольную девушку — огромный труд, однако, Романова не столь бездарна, чтобы у неё не получилось. Она дар, величие, гордость, лёгкость и само искусство, во всех его проявлениях. Если она капризничала, то как маленький ребенок, если любила, то по-настоящему, если сходила с ума, то громко, явно и стремительно, демонстрируя разрушение всего живого внутри себя. Казалось, что, преданная Печориным, Мэри действительно теряла рассудок, а Марьяна была лишь оболочкой для этой трансформации. Виктория это знала и поэтому первые полтора часа спектакля просто терпеливо ждала, зная, как её безумно талантливая птичка волнуется, но очень хочет на сцену, ибо это её жизнь. Именно перед зрителями цветок в её душе распускается, начиная благоухать и радовать взор. Это было самое волшебное преображение Романовой, которая внезапно появилась на сцене, в пышном голубом платье и с книгой Байрона в руках. Её героиня безусловно подходила самой Романовой, ибо та также была начитана, умна, строга, избирательна и элегантна. Но Райдос была твердо убеждена, что Марьяна создала эту героиню заново, так как Лермонтов её всего лишь написал на бумаге, а Романова сотворила образ, не просто текст. Талантливое явление кружилось на сцене, будто вихрь, заставляя пышный подол платья приподнимается, оголяя щиколотки. Если другие актёры могли слишком высоко поднять юбку или сделать что-то слишком пошлое, то Марьяна избегала это самым искусным образом, сохраняя вечную интригу и некую невинность. Да, она действительно была невероятно талантлива. Каждое слово, взгляд, жест, движение — чистое великолепие. Одно сплошное величие. После премьеры и оглушительных оваций, актеры поедут праздновать успех, затем, ближе к двум часам ночи, отправятся домой, в том числе и Марьяна, которую встретит Виктория с огромным букетом алых роз и нежным поцелуем в нос. «Ты была великолепна, моя птичка», — тихо скажет, глядя в сияющие радостью глаза, а после галантно откроет дверь переднего сидения, безмолвно предлагая ехать домой. Романова конечно же сядет и будет всю поездку эмоционально рассказывать о том, что происходило за кулисами, как они все в спешке переодевались, путались ногами в проводах и чуть не испортили реквизит. Нет, Викторию это никак не отвлечет от дороги, ибо она привыкла вести машину и параллельно растворяться в рассказах своей милой актрисы. Для Райдос это лучше любых антидепрессантов, которых она за свою жизнь пила немало, но даже они никогда бы не смогли так действовать, как эта девушка, сидящая рядом и громко смеющаяся на весь салон. Она выглядела, как самый желанный артефакт древнего Неаполя, редчайшее событие, вечное изящество. Определённо, в жизни Райдос не было девушки, которая выходя из машины с огромной охапкой роз, выглядела как искусство. А ведь искусство заставляет жить, восхищаться, видеть прекрасное и постоянно вдохновляться. Также? Виктория даже не задавала этого вопроса, а держала в голове только чудный образ своего творения, хотя нет, она не создавала Марьяну, ибо у неё бы не получилось. Та слишком не похожа на Райдос, чем и зацепила. Однако, такие не цепляют, а заманивают, словно нежить славянская, после убивая и наслаждаясь. Но Марьяна не вредила, лишь возвращала возможность быть. Дома она крепко прижмет своё одаренное создание к груди, а после, в калейдоскопе поцелуев и тяжелых вздохов, положит на мягкие простыни, продолжая покрывать шею, ключицы, плечи и руки мягкими поцелуями. Постепенно избавляясь от лишней одежды на столь желанном теле, она станет прикасаться влажными губами к плоскому животу и нежной груди, лаская языком каждый сосок, втягивая в рот, а после целуя. Она будет опускаться ниже и вскоре внутреннюю сторону бёдер украсят ярко-багровые пятна, свидетельствующие о том, что претендовать на их обладательницу может только автор своеобразного автографа. Затем в их спальне раздастся громкий стон, после того, как язык мучительно медленно попробует на вкус самое желанное место, вызывая дрожь и наслаждение. Глаза станут закатывать, а руки будут крепко сжимать простынь. — Не сдерживай себя и дай мне руку. Хочу чувствовать твоё тело ещё больше. И помни: смотри мне в глаза, — голос будет тяжёлым и тихим, но подобные слова не говорят во всеуслышание. Это только для них двоих, не более. Пальцы переплетаются, а громкие стоны наслаждения начинают рассеиваться по комнате, когда над актрисой безжалостно издевается ее покровительница, уверенно, но хаотично работая языком, заставляя скулить от зверского экстаза. Они смотрели друг другу в души, чувствую единение и полную гармонию, но когда до кульминации оставались считанные секунды, расстояние между глазами сократилось, а тыльная сторона ладони актрисы стала покрываться мириадами поцелуев. Но зрительный контакт был вновь восстановлен, когда в дрожащее и измученное ласками тело, вошли сразу двумя пальцами. Глубокий вдох и никакого страха, лишь любовь со страстью вперемешку, ничего кроме. — Вик, пожалуйста… пожалуйста, быстрее! Я уже не могу… Пожалуйста! Она не могла отказать её мольбам и движения стали стремительнее, а шея покрылась бордовыми пятнами, под громкий и яркие аккомпанемент. Новая встреча взглядов и дрожащих губ. Жаркий и влажный поцелуй, заглушающий самый громкий крик, вырвавшийся из лёгких. Дрожащая и такая уязвимая, прижавшаяся к груди своей любимой женщины, она казалась совершенно крохотной. На губах мягкая улыбка, а в глазах бескрайняя любовь. Они вновь взглянут друг на друга, понимая без слов. — Каждый раз, глядя на тебя, я убеждаюсь, что ты не человек, а великий дар, главная награда моей никчемной жизни, столь глупой и бесполезной, что повеситься можно. Ты вносишь самые яркие краски, но не на картине, а именно кляксами, которые я никогда не буду отстирывать. Примерно также ты и появилась в моей жизни: неожиданно, быстро, ярко и волнительно, словно пятнышко краски, от которого я не желаю избавляться. Мне не нужны другие краски или дополнительные цвета, так как ты сочетаешь все возможные. Я безумно тебя люблю и готова делать это всю жизнь, с каждым годом только сильнее, если ты дашь мне эту возможность, Марьяш. — Викаа… ну зачем ты так? — из глаз потекли горячие маленькие слезы, капающие на простыми. — Птичка, не плачь, прошу, не надо, — Райдос стала расцеловывать солёные дорожки, заставляя их хозяйку улыбаться. — Прости, просто мы, актеры, очень эмоциональны… А ты так редко говоришь мне что-то подобное, что я просто не могу сдержаться. — Хочешь я буду говорить тебе такое чаще, только не плачь, — она желала успокоить, прекратить любым способом, лишь бы вновь видеть улыбку. — Не стоит, тогда не будет такого приятного эффекта, который ты даришь мне в подобные моменты. Шмыгнув носом, она прижалась к надёжной груди, обнимая за талию и крепко засыпая, а Виктория ещё долго вспоминала спектакль, улыбаясь, особенно выделяя моменты со своим невероятно талантливым явлением. Оно даёт возможность вновь ощущать, что смерть — последнее, чего стоит ожидать, будучи счастливым. Марьяна живёт в ритме вечных аплодисментов, лицах восторженной публики и бескрайней воздушности, появляющейся только на сцене, сопутствующей ей всю оставшуюся жизнь.