Мною написанный

            Три дня. Семьдесят два часа. Ровно столько человеку нужно, чтобы отказаться от навязчивой идеи воплотить всё безумие своего разума в жизнь. Ровно столько мне понадобилось, чтобы отойти от канонов пафосного мужчины и бросить курить. Пачки любимых сигарет, осматриваемых мной, как ценное сокровище, летят в близстоящую урну. Это называется утратой всяких надежд. Свободой от ласкающей зависимости. Последняя из биди упорно застывает между губ и, зажигаясь искрой, никотиновым облаком расползается в лёгкие. Дерьмово, горько и одновременно чрезмерно сладко. Все вы знаете, что настолько легко отказаться от привычки равноценно кровожадному топтанию в клочья собственных принципов.             Зачёсываю пшеничные пряди, зажимаю сигарету между указательным и большим пальцами, стряхивая пепел, и выдыхаю дым, закинув голову. Опираюсь о входную группу павильона, сумрачно оглядывая проходящих мимо людей. Не понаслышке, лично видя прогресс её работ с сотен телефонов, мой взгляд на многие вещи перевернулся. Мазки её кистей, ровные линии изящных изгибов божественных тел, спелые и сочные грозди виноградов, изображенные на её картинах — нервно поджимаю губы прежде, чем сделать новую затяжку. Да. Это оно. Это уже называется «проблемой».             Последнее время, я не узнавал самого себя. В моей голове было пусто, тысячи мыслей, до того занимавших мой мозг, теперь бесконтрольно отрицались. Не было ничего, кроме того, что безусловно зацепило моё внимание — её карие, увлеченные работой, глаза. Она горела, рисуя. Всё, что было завязано на творчестве — туда её нос любопытной и маленькой лисицы влезал, как влитой. Усмехаюсь, стряхивая пепел. Что я здесь забыл? Как человек, для которого всё это не значит ничего материального, я с потускневшим взглядом кошусь на здание городского арт-музея, где должна была пройти выставка её работ. Молодые художники, скульпторы — все, кем безнадежно овладело искусство, готовились встретиться здесь не одну неделю. И когда всё было готово, я и бровью не повёл, рассматривая афишу. Я выжидал, но непонятно, чего. Я терпел, не зная, чего страшась. Пытал сам себя, отрицая нужду увидеть своими глазами всё то, что заполонило мои социальные сети.             Впервые я так страстно желал овладеть чем-то. Впервые, на моей памяти, мною самим овладело что-то и это было не что иное, как страсть. Заполучить самый большой кусок — вот, на что рассчитывало непомерно-заласканное эго. И если все мои нервы выли, умоляя своего хозяина, то хозяин лишь сумрачно курил, стоя у широкого окна своего кабинета. Вид простирался поистине дьявольский — весь Нью-Йорк был на моей ладони, как младенец на руках у матери. И единственное, что меня смущало — чёртовы стечения обстоятельств, по которым я готов был отправится на другой конец города ради нашей встречи.             От неё пахнет грозовыми облаками, от неё чувствуется тяжесть в груди, давление в паху и моментально пересыхает в горле. Я ощущаю это на собственной шкуре, толком ни разу не удосужившись увидится с той, о ком веду речь. «Путешественница» — такой у неё псевдоним. Слишком забавный и не иронично детский. В прочем, неудивительно, ведь в блеске её глаз настойчиво видна точно та детская улыбка, о которой пишут в книгах — она не похожа на тех львиц, что рассекают Бродвей на красном Porsche. Ей больше подойдёт прогулка на белом велосипеде с плетеной корзинкой спереди. И меня, признаться, ни разу не интересовал такой типаж женщин. По своей природе я требовательный и всепоглощающий — меня много, и её должно быть точно так же, иначе она захлебнется во мне. Растворится в ком-то — это самое отвратительное наказание за грехи. А я, поверьте, ни раз согрешил, чтобы так смело говорить об этом.             Стряхиваю пепел на асфальт, зажимая сигарету между зубов и закатывая рукава рубашки, и вся глупость этой затеи скапливается внутри меня клубком разочарований. Боже, до чего я опустился? Решаю явится на выставку, где сто процентов будет та, от кого мой член крепким стояком врезается в ширинку брюк, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки, желая совладать с чувством обязательств — обязательств заполучить её любой ценой, будто кареглазую «путешественницу» можно назвать товаром, который я способен купить. Во всяком случае, хотя бы подкупить её я всё же в состоянии. В первую очередь — своей харизмой и заинтересованностью в её творчестве. Ведь я изучил абсолютно всё, что касается её работ. Её таинственную биографию. Её путь, как снизошедшего до меня ангела смерти, призванного сюда задушить меня голыми руками. Проблема в том, что исход всего этого явного во мне пристрастия мне не нравится. В последний раз я бегал за девчонкой в начальной школе. В тот последний раз я носил смешные штаны на подтяжках и всегда ходил с зализанными волосами, потому что отцу нравилась строгость. И вскоре эту строгость полюбил и я сам. Но разве строгий мужчина — это то, в чём она нуждается? Забавно.             В рот отправляется мятный леденец — она наверняка не переносит запаха сигарет, и я готов заявить, что теперь он мне тоже не по душе. Я вонзаюсь в толпу, как нож в горячую и мягкую индейку на день благодарения, ведь моя цель — оказаться внутри. Арт-музея или одной из участниц выставки — вопрос уже другого характера. Достаю телефон из кармана брюк, поглаживая шею и цепляя пальцами цепочку. Поиски электронного билета — это всё-равно, что игра на выживание. За тобой толпится очередь и ты превращаешься в мишень для негатива, но вакуум вокруг меня прочнее любых восторженных женских вздохов и нервных цыков ленивых обывателей. Да, я мог бы найти его заранее. Да, мне абсолютно плевать, кто и что обо мне подумает, потому что таких, как я, в целом не принято видеть вне компании серьёзных людей, которые могут выкупить весь музей на день-другой. Да, я целенаправленно оттягиваю момент того, чтобы оказаться внутри. Я не дурак. Я зависимый.       — Простите? — милая девушка, тонкая, как содержимое спичечного коробка, робко улыбается мне, когда я перевожу взгляд и долго рассматриваю её лицо. Чёрт, соберись.             Медленно киваю головой и протягиваю ей мобильный. Каштановые волосы, собранные в косу, веснушки. Много веснушек. В ушах по несколько проколов, на ней кофта из одного из тысячи материалов и чёрные брюки — какой-то дресс-код среди работников местного арт-музея. Признаться, я раньше никогда здесь не был. Выставки не заслуживают моего почтения, хотя, безусловно, каждая вторая девушка обязана быть посвящена в эту тему и наседать ей мне на уши ещё до свидания. Как давно я не был на свиданиях? Верно, работа — моя жена, остальные лишь любовницы. А быть женатым на работе — жить в стрессе, желании заняться сексом и пожирать взглядом что-то, чего никогда не хотел. Кого-то, кого никогда не хотел.             Девушка просматривает мой электронный-билет, считывает код с помощью сканера и всё с той же улыбкой желает мне приятного времяпрепровождения. За такую кругленькую сумму — хоть и я перестал считать деньги уже очень давно — уверен, вы одобрили и установили тут стенд из чистого золота, от которого каждый посетитель может отколоть приличный такой кусок.       — Спасибо. На приятное времяпрепровождение я надеюсь больше всего, — усмехаюсь.             Все вырученные средства идут на благотворительность в местный центр реабилитации детей после или в процессе серьёзных проблем с опорно-двигательной системой. Я ценю такой порыв, помогать детям — цветам жизни — это важно. Но сам я никогда подобными благородными целями не располагал. Основное и самое важное правило жизни — сколоти состояние. За деньги возможно купить всё. Счастье — в особенности. И даже тем детям единственное, что в итоге поможет — пачки зеленых и шуршащих в руках купюр. Суровая несправедливость грёбаного мира.             Стены — до того киппено-белые — сегодня увешаны десятками картин. Все они меня, в отличии от большинства здесь присутствующих, не интересуют. Зачесывая чёлку и бегая глазами по брошюре павильонов выставки, достопочтенно скомканной и постиранной в тех же штанах, что сегодня снова на мне, я невольно разгрызаю леденец зубами. Яблочная начинка разливается во рту кисло-сладким безумием. Ирония судьбы или четко-спланированный кем-то подарок — единственный номер зала, который здесь был виден, делила с каким-то там кем-то та самая кареглазая блондинка, которую я сегодня собираюсь увидеть. Правильнее сказать, хотел бы увидеть, ведь я вовсе не уверен, что найду её рядом со своими же картинами. Хотя, безусловно, это было бы вполне логично, о чём я в первую очередь и подумал, когда выбирал, с чего мне начать свои поиски. В моей голове невольно мелькает мысль — блять, Дайнслейф, это звучит так, будто ты — наёмный стрелок, вынужденный втереться в доверие своей жертве, не зная, что она — как раз единственная, у кого из нас двоих есть увесистый глок в руке. Ощущение загнанности в рамку безнадежности лишь подтверждается, когда все светловолосые макушки нужного мне зала №7 не похожи на ту единственную, что мне нужна. Игра с напряжением и временем, разбавленная догонялками и прятками. Интересно, что бы она подумала, глядя на меня? Что я бешеный цепной пёс? Что неплохо было бы меня приласкать?             Потолок здесь стеклянный — не будь между мной и свежим воздухом такой преграды, как толстое стекло, я бы мог вздохнуть спокойно. Но единственное, что могло бы позволить мне расслабиться — это разрешение такой проблемы, как бесконтрольное созерцание чужих светлых волос. Считается ли нормальным, что я просмотрел все её ролики на самых известных платформах меньше, чем за две бессонных ночи? Из моих кумиров можно составить краткую могильную надпись — настолько их количество мизерное, но, пожалуй, девушка, которая младше меня на десять лет — я удачно наткнулся на одно из её интервью с каким-то журналистом из Бостона, чтобы узнать её возраст — возглавит этот список. Ей удалось занять верхнюю строчку меньше, чем за две недели, и я, признаться, страшно горю желанием её отшлёпать. А самое забавное в этой ситуации — то, что жизнь предоставит тебе шанс только тогда, когда единственным выходом останется лишь трусливый побег. В моём случае — в отдаленное место, напротив позолоченной рамки высокой картины.             В детстве я ненавидел живопись. Отец с утра до ночи заставлял меня ходить на развивающие занятия по тысячам аспектов искусства и рисунок был моей самой ненавистной дисциплиной. Самовыражение через холст подобно выгрызу кусков всей своей натуры, но я прекрасно знал — чтобы подать себя, мне достаточно обрести власть настолько серьёзную, что никто и не усомнился бы в том образе, что для них существует. Экспрессионизм, изображенный на картине тысячами мазков и плесков краской, я бы назвал пустой тратой бюджета художника.       — Правда в этом что-то есть? — это называется «большой задницей». Мой нервный смех можно было бы услышать в другом штате, но, при всем желании, вынужден отказать себе в удовольствии выпустить пар. Я напряжён, будто струна в гитаре. Вдыхаю.       — Пожалуй, — в мозгах у меня насмешливый голос, твердящий мне о том, как легко во мне развилась мягкотелость, а глаза у меня невольно склоняются в сторону таинственного гостя моего привычного одиночества. Это действительно она. Пухлые и розоватые губы — блестят, покрытые бальзамом. Карие глаза — в точности, как солодовый виски. Ни тёмные, ни светлые. Пшеничные волосы — натуральная блондинка, ростом ничуть не выше, чем маленькая волчица. Выдыхаю. — Любите вмешиваться в жизнь незнакомцев?       — Все люди до определенного момента лишь незнакомцы, но искусство имеет в себе силы сближать, — мягкая улыбка касается её рта и я невольно ощущаю вкус её блеска на своём языке. Ощущаю каждый миллиметр её кожи на своей. — По крайней мере, так происходило в моей жизни, — она переводит взгляд с картины на меня, и я нахожу в себе силы обернуться к ней целиком, осмотрев. Джинсы, облегающие её стройные ноги, вызывают во мне желание проверить, насколько прочный у них пошив. Интересно, насколько возможно сблизиться с той, по кому требовательно воет всё твоё естество?       — Охотно верю, — голос охрип. Я усмехаюсь, замолкая, и рассматриваю её, как местный экспонат. Она замолкает в ответ, слабо поджимая губы, и я готов рычать от безумия, зная, что этим губам самое место на моих. Точно. Маленькая. Волчица.       — Знаете… Вы не похожи на тех людей, которых я обычно вижу. То есть, я не хочу сказать, что Вы какой-то неправильный. Наоборот, я бы сказала, что Вы намного необычней, чем большинство. Вы ничего не говорите и не спрашиваете. Не любите чужаков? — пшеничные пряди обрамляют её лицо, как ласковые прикосновения матери, которыми нас одаривали в детстве перед сном.       — Вас действительно так интересует моя личная жизнь? — я облизываю пересохшие губы, наклоняясь ближе к кукольному личику, и невольно чувствую пожар между нами — её глаза наливаются огнём, а губы сжимаются в ещё более плотную линию. Кожа — в мурашках, дыхание — застыло, щёки — порозовели. Нравится. — Не вижу смысла допытывать Вас чем-либо. Возможно, я как никто понимаю, что значит бесконечный контакт с людьми. К тому же, Вы ведь укрылись здесь не за тем, чтобы получить ещё одну порцию лишнего внимания? Хоть и очень старательно его привлекаете.             Выравниваясь, я прячу руки в карманы штанов, с лёгкой усмешкой вновь осматривая тонкий женский силуэт. С грозовыми облаками я ни разу не ошибся. И если чутье меня не обманывает — ей точно было приятно услышать то, как искреннее я пекусь о её пребывании здесь инкогнито.       — Ваше имя? — она зачесывает свои мягкие на вид пряди назад, и я невольно расплываюсь в лукавой улыбке. Первый шаг к завоеванию моего Тулона.       — Дайнслейф. А Ваше? — её ресницы делают два быстрых взмаха — девушка мешкает, приоткрывает губы, и, помедлив, представляется:       — Люмин. Я, знаете, очень редко упоминаю своё имя, особенно при первой встрече, — наклоняю голову, прикусывая нижнюю губу.       — Значит, я настолько по Вашему необычен, что заслуживаю его услышать, — кидаю взгляд на наручные часы, встряхивая запястьем, и возвращаю взгляд на удивленную девушку, успешно готовую возразить. Но, пожалуй, не сегодня. Маленькая девочка даже не представляет всю глубину тех чувств, что вызывает во мне. Горячая лава ненавистно разливается по моим венам. Я готов поклясться, даже если она поставит ультиматум, что никогда не станет моей, я заставлю все надуманные стены между нами рухнуть. И, пожалуй, ради желаемого мной результата, я должен оставить её голодной. Нуждаться в ком-то так же опасно, как подхватить чуму. Теперь я прекрасно знаю, о чём говорю. — Был рад познакомиться. Надеюсь, на следующей нашей встрече, Ваше имя будет звучать уже исключительно с моих губ, — медленный кивок служит полноценным прощанием. В горле чертовски сухо, я старательно сохраняю спокойный вид на своём лице ровно до того момента, пока не приземляюсь всем телом на кожаное сиденье своей машины. Глубоко вдыхаю, закидывая голову, и медленно прикрываю глаза, с разочарованным стоном забираясь руками в пряди собственных волос.             Образ нежно-розовых губ — как наваждение — преследует меня даже тогда, когда я открываю глаза. Это самое отвратительное наказание в моей жизни, ведь она — моё самое желанное спасение.       — Где, блять, мои сигареты?