Зеркально

Сначала казалось — он так крепко держит жизнь за яйца, что становится неважно, насколько слаба твоя хватка. Ты просто пристегнут к нему, и знаешь: когда его парашют раскроется, ты тоже не разобьешься. Вы, вероятно, приземлитесь в ебенях, в каком-то сраном болоте, полном пиявок и бешеных собак. Но приземлитесь. Эта мысль успокаивает до тех пор, пока не перестаёт. Каждый день содержит больше алкоголя, чем предыдущий. Иногда он совсем не появляется в участке — стопроцентное содержание. Его реальность становится всё более хаотичной, разнузданной, агрессивной. «Отъебись, Вик.» «Я здесь закон, а ты можешь пососать мои яйца» «Ты портишь мой стиль, офицер-сателлит-сука-нет-мой-хуй-викемар.» Он в первый раз достает пистолет и приставляет к голове, обливаясь пьяными слезами. — Съеби, сука, съеби или не мешай. Всё внутри обрывается. Ты понимаешь. Никакого парашюта больше нет. — Отдай мне пистолет, — голос срывается в хрип, — Гарри, пожалуйста. — Отсоси! Теперь только ты отвечаешь за то, чтобы вы оба себя не убили. Он — от отчаянья и таблеток. Ты — от усталости и потому, что твои таблетки тебе не помогают. — Обязательно отсосу, но сначала отдай пистолет, — ты очень надеешься, что его бешеные смены настроения сыграют тебе на руку. И сам играешь совсем не свойственную тебе роль. Роль, которую со временем ты выучишь наизусть специально для него. — Я предпочитаю предохраняться. — Чего? — он делает вид, что удивлен. — Сам ты педик! Он смотрит выжидательно, как ребенок, который перестал плакать, поймав взглядом игрушку, разноцветную, издающую звуки. Ты завладел его вниманием. Несколько секунд, чтобы сплясать. И если танец его заворожит, он бросит свою опасную игрушку. Или это — ты видишь довольные искорки в его глазах — и была та игрушка, которую он хотел с самого начала? — Будь я педиком, я бы выебал тебя прямо сейчас. — Внезапно ты зол больше, чем испуган. — Прямо этим, блядь, пистолем, чтобы свой не пачкать! Разорвал бы твою жопу и ебал до тех пор, пока ты не перестанешь кривляться и нести свою ёбанутую хуйню! — Чтобы я перестал нести хуйню… — это что, Ухмылка? — …ебать меня надо в другое место. Все идет хорошо, он переключился. Он даже немного отвел руку. Но тебя это не удовлетворяет, совсем. Бешенство застилает глаза. Он не смеет играть ТАК играть с тобой. Он слишком хорошо знает, что самоубийство значит для тебя лично. И он, сука, не смеет. Ты приходишь в себя, когда пистолет уже в руке. Чей? Твой. Вы стоите друг перед другом, зеркально приставив табельное к своим глупым, больным головам. Готовые в последний раз выебать мозги друг другу. Ты вдруг устал окончательно. Устал дышать. Не помнишь, что тебя волновало минуту назад и почему. Не замечаешь никакого подвоха. Три-четыре? — Хуясе ты завелся, Вик, — Он всё ещё выглядит расслабленным, как будто это просто дурная шутка. И он ищет удачный панчлайн, чтобы стало очевидно, насколько эта шутка — шутка. Его палец больше не на курке. Он думает. Он, кажется, наконец не знает, что сказать. Но говорит всё равно: — Можешь не ебать меня, Вик, это ничего. Это не страшно, Вик, я справлюсь. Я просто не думал, что ты настолько не хочешь меня ебать, что готов поделиться мозгами со стенкой, — он кивает в сторону. — Посмотри на неё, ей и так плохо. Теперь ты тоже зачем-то смотришь на стенку. — Она и так вся облезлая, крошится, в ней столько дыр и трещин. Морщин от сквозняков, шрамов от брошенных стульев, пятен от пролитого пива… Рассеянный взгляд. Тусклый узор. Ветер заползает в комнату через щели в оконной раме. …Шесть или семь часов назад. В комнате невозможно дышать от перегара, ты куришь в окно. Дюбуа лежит на полу, засунув голову в открытый холодильник. На его паскудный затылок капает размороженная рыба. Ты думаешь, что уйдешь, как только докуришь. Проще закрыть дело без него, чем ждать, пока он проспится. Бычок сигнальный огоньком летит на мостовую и гаснет на сыром асфальте. Ты закуриваешь четвертую. …Ты вспоминаешь, как стоишь на том же месте, где сейчас. Вы на год моложе. В тебя летит стул, но долетает только ярость. И ты проваливаешься в нее, ты лупишь Дюбуа так, как будто это у тебя проблемы с гневом. А потом дрожишь, мямля что-то, тебе жаль. Как будто в этот день ты перепутал себя с ним. И внезапно это он держит тебя за плечи и утверждает: «это ничего, это случается, но в следующий раз лучше попробуй задушить меня галстуком, пальцы целее будут» И ты закатываешь глаза, пока он берет твои кисти в свои и смотрит на разбитые костяшки так, что хочется то ли врезать ему опять, то ли заплакать. …Вечность назад. Первое лето в участке. Лютая жара, и ты застегнут на все пуговицы. Выглядишь, как воспитанный мальчик, но потеешь, как свинья. И кажется, сейчас у тебя будет тепловой удар. «Да сними ты уже грёбаный пиджак, не изнасилуют», — говорит он всё утро, посмеиваясь, и наконец случайно проливает на тебя пиво. Выбора не остается. Повезло, что сегодня без выездов. На перегородке за твоей голой спиной сушится рубашка, на его стуле — пиджак. Он довольно ухмыляется в твою сторону. Ты сидишь топлес и пишешь отчет. Изо всех сил делаешь вид, что тебе всё равно, как сама Бердяева посмотрела в твою сторону, пока ты возвращался с застиранной одеждой. У тебя полыхают уши, и жара тут ни при чем… … … … Ты смотришь на стенку. Он смотрит на тебя. Стенка не смотрит ни на кого — …это очень побитая жизнью и работой стенка — И всякими засранцами. — Ты чувствуешь, как щиплет глаза. — И всякими засранцами, — соглашается он. — Я думаю, будет неплохо для разнообразия пожалеть её немного и не размазывать свои мозги по этим не лишенным обаяния вспученным обоям. Рассеянный кивок. Он не играет. Скорее танцует на ощупь. Так же, как ведет допросы. Так же, как живет. Ему правда плохо, вам обоим. И он тянется к тебе из своей темноты, хотя знает, что твоя может быть еще хуже. Но она твоя, и в ней ему теплее. Это как будто приятно. Что тьма, которую ты ненавидишь, которая тебя мучает, что она — хоть зачем-то пригодилась. — …Так я запутался. Стенка — это я или ты? — Твой взгляд соскальзывает на его довольную Ухмылку. — Потому что я не вспучен — Это собирательный образ. — И что он собирает? — Тряпок, — ни на секунду не задумался. — Тряпок? — всё ты понял. — Да, собирает тряпок, вроде нас с тобой. Тряпкособирательствует и помогает дожить до утра, тогда за дело берутся другие стенки — участковые… — тут он вспоминает, зачем вообще начал говорить. — И еще она собирает пушки. Теперь ты тоже вспоминаешь. Что вы стоите, как идиоты, с грёбаными заряженными пистолетами. — Так что медленно положи оружие и пни его к стенке. — Ты первый клади. — Нет, ты клади. — Нет, ты. — Нет, ты.

--------------------------

Когда целый Мартинез спустя, ты снова возвращаешься к мыслям о пистолете, он спрашивает, невинно хлопая глазами: — Это из-за меня? — Да, блядь, из-за тебя. — Злость, но с привкусом растерянности. Шершавый вздох. — Нет, — и еще чуть мягче: — Не только. Ты просто снова забыл, на кого из вас двоих злишься. Твоя форма размыта. Раньше тебе нравилось… то место, где черный уголь твоего нутра размывался в пёструю акварель его диско. Место, где вы соприкасались. Где он был не так безумен, а ты — не так мёртв. Коллапс порога. Это была твоя лучшая часть. Вам больше нечем соприкасаться. Серость отвоевала своё. Ты подумал: может быть, серость все-таки лучше, чем черный уголь? Пустота лучше, чем боль. Для Гарри это как-то сработало… Кажется. Снова на него отвлекся. Ищешь новое место для соприкосновения? Но в тебе нет Серости, в тебе — только темнота. Ты не знаешь, какая из мыслей горчит сильнее: завязавший Дик Маллен на самом деле тебе не нравится, и это делает тебя засранцем? Что ты отчаянно завидуешь алкогольной деменции? Или что ты готов отказаться от всего себя, лишь бы потереться своей амнезией о чужую? Что чертов Дюбуа нужен тебе так же сильно, насколько ты ему — уже нет? Твоя тьма больше никому не поможет. Теперь она только для работы. Чтобы понимать тех, кто превращает людей в трупы. Раньше было сложно это понять: почему каждый раз кто-то убивает кого-то вместо того, чтобы убить себя. Раньше было сложно, сейчас — нет. Сейчас ты снова забыл, на кого из вас двоих злишься. Его голос выдергивает тебя на поверхность: — Отдай мне пистолет, Вик, — его голос ровный, почти нежный. Он произносит это «Вик» совсем как раньше. Он стоит перед тобой в своих нелепых клешах и смотрит сверху вниз. Зачем он просит? Почему он здесь? Он издевается? Он думает, это как-то поможет? И ты слышишь свой голос, как будто со стороны, ядовитый, холодный, чужой: — Отсоси! Он моргает. Он даже не понимает, насколько всё плохо. Нет. Нет. НЕТ, БЛЯДЬ! Ты не можешь стать Гарри, старым Гарри. Ты этого не вынесешь. Ты не можешь быть обмудком, орущим «отъебись» и «отсоси», шесть лет тонущим в своей неизбывной тоске по тому, что нельзя вернуть. Ты задыхаешься, копаясь судорожно в мыслях, ища спасения. Еще немного, и ты действительно потеряешь себя. Ты больше не хочешь в Серость, не хочешь быть кем-то другим, не хочешь умирать! Ты хочешь быть собой, но всё, что есть на руках — тьма и слишком много воспоминаний. Но все-таки ты находишь. Слова, которые он никогда не говорил. Ты помнишь, что это было больнее всего. Он упивался, ширялся, плакал, стонал, метался, как раненый зверь и ломал всё вокруг, но никогда не говорил — и ты снова слышишь свой голос, едва просачивающийся как ветер через щели в оконной раме: — Помоги мне, Гарри… я думаю… мне правда нужна помощь… Теперь ты, кажется, можешь дышать. Отпустить руку, расслабить колени. Ноги уезжают вперед. Дюбуа садится напротив. — Без проблем, Вик Зеленым ботинком игриво тычет тебя в сапог. Когда у тебя будут силы, ты обязательно улыбнёшься. — Э-э… так и в каком порядке, — рот начинает расплываться в Ухмылку. — Сначала отсосать, потом помочь или сначала… — Ой, блядь, закройся. — …я наверное и одновременно могу, я НАСТОЛЬКО хорош. — Ты НАСТОЛЬКО охуел. За смехом — боль. За болью — снова смех.