чуть горчее, чем амаретто

Под ногами шуршит гравий, шушукается, забивается в узоры на подошве. Лианы заинтересованно перешептываются о чем-то с торчащими тут и там корнями, норовя заглянуть в лица входящих. Предупредительные ленты безжизненно сливаются с зеленью, не препятствуют гостям, вопреки своему предназначению. Но ни один этот шепоток не долетает до гостей – шум водопада поглощает все звуки. За тихим «чпок» слышится звонкий треск, осыпается каменная крошка. Ксено не смотрит – любуется тем, как Стэнли освобождается от каменных оков. Как оживают колючие локти и точеные мышцы, как разгибаются пальцы, по привычке отводя ото рта давным-давно разложившуюся сигарету. Как трепещут, – шелестят, у Стэнли никогда ничего не трепещет и не колышется, – длинные светлые ресницы. В окаменевшем состоянии ими не составит труда убить. Во всяком случае, сердце Ксено точно что-то колет, стоит на них посмотреть. Стэнли не произносит ни слова, пока разминает затекшие плечи и шею. Суставы гулко хрустят где-то глубоко под кожей, и кажется, в этом только что ожившем механизме вот-вот что-то сломается, так пронзительно громко резонирует хруст от стен. Стэнли не произносит ни слова, пока одевается в приготовленную для него форму. Наверное, хорошо, что в пещеру за водопадом не заглядывают лучи – солнечные зайчики от начищенных до блеска бляшек точно прыгнули бы кому-нибудь в глаз. Стэнли не произносит ни слова, когда Ксено приближается к нему. На протянутой ладони лежит одинокая сигарета и зажигалка – бензиновая, с откидной крышкой. Прямо как из старых-престарых фильмов. От такой прикуривать – сплошное удовольствие. Не только для прикуривающего, но и для того, кто за этим наблюдает. И Ксено себе в этом удовольствии не отказывает. — Какое задание? — Изо рта Стэнли вырывается тонкая струйка дыма. К подошвам падает кучка пепла, от зажатой в зубах сигареты остается половина. — Спасибо, что не ходишь вокруг да около, — Сенку удивительно энергичен и задорен для того, кто только что собственными руками оживил самое опасное оружие последнего века. Чего не скажешь о Ксено. Он не выдает ни видом, ни словами, что у него на душе, пока четко и по делу рассказывает Стэнли об условиях, в которых ему придется работать. Не выдает детишкам из научного царства. Но Стэнли чувствует. Чувствует что-то, запрятанное глубоко в душе Ксено, запертое на тысячу замков и накрепко заколоченное досками. Он знает его с пеленок, ему хватит одного мимолетного подергивания век или малейшего неровного движения груди на выдохе, чтобы понять – кроме работы, в голове Ксено скребется что-то еще, что-то не связанное ни с луной, ни с ракетой, ни с царством науки. — Стрелять под углом 0,13 градусов к горизонту, — Стэнли с легкостью ловит брошенную ему медузу, за секунду высчитывая угол. И не такие задачки решать приходилось, это так, зарядка для мозгов после окаменения. — Ты справишься? Да, Стэн? От Ксено обычно не ожидаешь настолько глупых вопросов. Великий ученый, гений ракетостроения, ходячая энциклопедия обо всем, касаемо космоса и всего мало-мальски с ним связанного. Ксено не задает вопросы, Ксено на них отвечает. На них и еще парочку смежных в придачу. «Ты же справишься, да, Стэн?» из его уст сродни «дважды два же четыре?» Конечно же он справится. Не может не. Короткое «Стэн» задевает глубоко внутри какую-то струну, запускает едва заметную волну тепла по всему телу. Не пошлого жара – чего-то нежного, обычно не свойственного Стэнли, чего-то, что он прячет глубоко-глубоко в душе, бережет как зеницу ока. А может, еще трепетнее. Лязгают стальные рукавицы, когда Стэнли поднимает руку и подносит ее к лицу Ксено. Подцепляет подбородок и поднимает его голову, заставляя посмотреть на него. Посмотреть по-настоящему, посмотреть на него. И Ксено смотрит. Даже со стороны видно, как разбегаются в голове мысли, забиваются в самые дальние углы черепной коробки, как поле зрения сужается до лица Стэнли, ловящего каждый его вздох, каждое подергивание ресниц, каждую реакцию зрачков, окольцованных только тонюсеньким обручем радужной оболочки. Ловящего всего Ксено. Стэнли не чувствует мягкости кожи Ксено через черную ткань. Но он помнит ее. Он может с легкостью представить, что нет никакой перчатки, ощутить прикосновение кончиками пальцев, на которых уже, кажется, отпечаталось тепло кожи Ксено. На короткое мгновение он даже позволяет себе представить, что они ни в каком не в каменном мире, что от них не зависит судьба всего земного шара, что через несколько часов они снова смогут упасть в объятия пружинистой кровати, что их лица не расколоты тысячелетними шрамами. Лишь на мгновение. Потом он даже себе не признается, что такое было. Проводит большим пальцем по краешку губ, нежно, аккуратно, будто Ксено даже не из хрусталя – из пыли. Чуть подуешь, слишком резко проведешь рукой – и разлетится на тысячи пылинок. И Стэнли думает, что даже если бы такое случилось, он бы положил на то, чтобы собрать его до мельчайшей пылинки всю жизнь и еще немного. Стэнли нравится, как смотрятся его стальные когти на лице Ксено. Стэнли нравится, как Ксено отражается в каждой их детали, и в каждой же также неотрывно смотрит на него. Стэнли нравится, что они стали еще более похожи. — Да, — падает, едва не прожигая ботинок, пепел дотлевшей половины сигареты. Один слог, две буквы – и самая серьезная и нерушимая клятва. Да, я справлюсь. Да, я сделаю это для тебя. Да, я пойду за тобой куда угодно. Да, я всегда буду на твоей стороне. Да. Ген и Рюсуй первые чувствуют резкое изменение атмосферы в пещере и спешат ретироваться, прихватив остальных. Удивительно, на самом деле, что это дошло не до всех – потяжелевший воздух застревает в трахее, оседает чем-то вяжущим на корне языка, пробирается под одежду и сдавливает грудную клетку. Ген бы, наверное, вообще задохнулся, останься он там еще на секунду. А Стэнли все так же не отпускает подбородка Ксено. Смотрит в чернющие глаза, оглаживает тонкие губы и бледную щеку. Наслаждается. Как наслаждался Ксено видом сжимающих сигарету темных губ, грациозным защелкиванием зажигалки и пламенем, обжигающим стократ меньше, чем прикосновение холодного когтя к лицу. Теперь очередь Стэнли. Время растягивается как резинка – сейчас кажется, что этому нет конца, что мир и правда застыл только для них двоих, а скоро полетит с бешеной скоростью, скорее всего больно ударив по пальцу. В застывшем смущенном воздухе витает так много невысказанных слов и не оформившихся в слова мыслей. Стэнли чувствует, как они оседают на каменистом полу, липнут к стенам, к ним самим, и не препятствует им. И не нужно быть Ксено Хьюстоном Уингфилдом, чтобы расшифровать их. Их вообще расшифровывать не надо, Стэнли знает их все наизусть и позволяет себе впитывать их, все до единой. Особенно приятно от одной, обволакивающей с головы до пят. Стэнли впитывает, впитывает ее всю, наслаждаясь горьковато-вишневым привкусом, вызывающем зависимость похлеще любых сигарет. Шум водопада поглощает все звуки, но Ксено и не нужно слышать, – он бы все равно не услышал, уши словно набиты ватой, – он читает по губам и чувствует каждой клеточкой тела: «Я тоже»

***

Все царство науки толпится за ведущим к ракете рукавом, толпа возбужденно шумит, переговаривается, у всех в глазах горит огонь, так и норовя перерасти в пожар. Великое достижение науки, путь к которому составил с десяток лет и примерно столько же неудачных дублей наконец готово к запуску. Остается только дождаться, когда покажутся те, кто, собственно, и полетит на луну. В комнате управления куда более напряженно. Возможно, так только кажется из-за сдержанной тишины, резко контрастирующей с оглушительным задором снаружи, доносящимся до них лишь отголосками. Объемные скафандры смотрятся до смешного нелепо. Кохаку все еще не может привыкнуть к своему – неудивительно, ей-то даже по телевизору или в интернете их видеть не доводилось. Она оглядывает себя уже в тысячный раз, но впечатлений остается как в первый, это видно по лицу, сияющему каждый раз все ярче и ярче. Стэнли ловит себя на мысли, что еще немного – и ее можно будет использовать как передвигающийся фонарь. А еще взгляд Ксено на себе. Он ничего не говорит, лишь наблюдает за Стэнли, пряча лицо за медицинской маской. Стэнли даже начинает казаться, что все, что было раньше – окаменяющий луч, регресс, выстраивание цивилизации буквально с нуля – ничего этого не было. Слишком привычно выглядят огромный компьютер с множеством разноцветных кнопок и голубая маска с двумя складками. — Согласись, твое участие весьма неожиданно, — разбивает тишину между ними Ксено, приближаясь к Стэнли. — Мои научные достижения и твои способности помогут сокрушить Уаймэна. Ксено смотрит на него. Прямо в глаза, прямо в душу, прячущуюся за привычным дымом от очередной сигареты – как только еще не закончились? Смотрит спокойно, но Стэнли видит, как на дне этих глубоких, чуть ли не до центра Земли нефтяных скважин плещется тревога. Непривычно. Непривычно видеть, что Ксено, его Ксено, обычно расчетливый и рассудительный так безрассудно волнуется за него. — Неожиданно. Но мы не одни. Стэнли хочет его успокоить, но не хочет, чтобы такого Ксено – сомневающегося, взволнованного, человечного – видел кто-либо еще. В первую очередь потому, что это не понравилось бы самому Ксено, в этом Стэнли уверен едва ли не так же сильно, как в том, что справится со всем, что бы ему не поручил Ксено. А в этом он уверен на все двести процентов. Ксено смотрит на него с секунду нечитаемым взглядом, и почти слышно, как у него в голове что-то скрежещет, перекатывается туда-сюда. Стэнли хочется подойти к нему ближе, прикоснуться, уверить еще раз, что все будет хорошо. Но он не подходит. Он знает, что Ксено понял это. Или поймет через пару секунд. Наконец взгляд Ксено едва уловимо теплеет, будто бы в Арктике температура повысилась на полградуса. — Что ж, ты прав. С нами Сенку и его друзья, — в глазах скачут непослушные блики, наконец пробившиеся в глаза Ксено. Расправляется едва заметная морщинка между бровей. — Нет… С нами все человечество! Смотрит вдаль, куда-то мимо ракеты, мимо всего. Такого Ксено до зубного скрежета, до сведенных судорогой конечностей хочется вжать в себя, впитать все его страхи и волнения. И Стэнли едва держится, чтобы не сорваться с места. Вдруг Ксено выныривает из своих мыслей, словно пробуждается, и что-то ищет в карманах. Вскоре в его когтях появляется небольшая коробочка. Он непозволительно близко. Слегка отводит взгляд, словно бы смущаясь, и протягивает ее Стэнли. Коробочка оказывается пачкой сигарет. Сбоку небольшое изображение Ксено с карикатурно большим начесом, внутри восемнадцать набитых табаком аккуратных белых свертков. — В ракете курить нельзя. Но я заказал сигареты с жевательным табаком, — голос Ксено звучит нежнее обычного. Бормотание едва заметно прорывается в обычно четкую речь, трескается образ, возведенный для всех, кроме Стэнли. И это трогает до глубины души. Трогает, наверное, даже больше, чем небольшой презент. Если бы Стэнли закуривал каждый раз, когда Ксено становится непривычно трогательным, он бы, наверное, уже задымил всю комнату управления. Так пополняется коллекция вещей, за которые Стэнли убьет всех и каждого и, если потребуется, даже себя. Темные губы растягиваются в нежнейшей улыбке, на которую Стэнли способен, и ему кажется, что у него сейчас треснет лицо, вокруг глаз, на щеках, в уголках губ, в изломе бровей – везде расцветут черные трещины. И он готов признаться, что против таких трещин ничего бы не имел. Но пока что только себе. Ксено встает вплотную, так близко, как только может, и Стэнли уверен, что не будь на нем сейчас скафандра, встал бы еще ближе, практически вжался бы в него. Когтистая рука тянется к сигарете, зажатой между губ Стэнли и легким движением вытягивает ее. На фильтре остается легкий бордовый отпечаток. Ксено переводит взгляд с сигареты на Стэнли, затем обратно, и обхватывает ее губами, стягивая с лица маску. Прямо поверх следа от помады Стэнли. Конец сигареты алеет, когда он затягивается, и боже, Стэнли готов кончиться как человек от одного только этого вида. Ксено смотрится так поразительно притягательно с тонкой дымящейся папироской. Так элегантно. Ксено едва сдерживает кашель от попавшего в легкие горького дыма, отодвигая отплевывающую пепел сигарету ото рта. Интересно, предполагал ли он, что однажды будет использовать когти, призванные работать с мелкими деталями, как своеобразный мундштук? — Все же мне никогда не понять твоей страсти забивать свои легкие такой дрянью, — качает головой, усмехаясь на выдохе. И Стэнли сдается. Тянется неповоротливой рукой к запястью Ксено, обхватывает черными пальцами и подтягивает к себе тлеющую в его пальцах сигарету. Затягивается, прикрыв глаза, вбирает полные легкие дыма и на секунду задерживает дыхание. Открывает глаза. Смотрит непроницаемым взглядом прямо Ксено в душу, всасывая ее и смешивая с никотином в легких. И наклоняется к нему. Стэнли нагло соврет, если скажет, что успел забыть, как ощущаются губы Ксено на его собственных – такое не сотрет даже последняя стадия деменции. Но легкое прикосновение все равно проходит разрядом в тысячи вольт по телу, задевая каждый нерв, каждую клеточку, заполняя собой абсолютно все. Он слышит колотящееся сердце, – только вот непонятно, чье именно, – и кожей чувствует рваный выдох Ксено, пытающегося перезапустить все мозговые процессы – там, кажется, пробки выбило. У Ксено безвкусные губы. Сухие и потрескавшиеся, словно такыр, они не пропускают жизнь и не цветут. Стэнли думает, что мог бы это исправить, поливая их поцелуями и сдабривая темной размазавшейся помадой. Мог бы воскресить весь спектр вкусов, что когда-то пробовал на них – от ядреных химикатов до тягучего меда, от горького алкоголя до сахарной ваты, от вяжущих недозрелых слив до разбавленного малинового чая. И он воскресит. Он себе это обещает. А пока что он может только делиться с Ксено темной горечью, пропитавшей его собственные. Спустя мучительно долгие секунды, Ксено наконец размыкает губы, позволяя Стэнли вдохнуть в него жизнь и едкий дым, уже ощущающийся не таким противным. Он пропускает его в легкие, жадно пытаясь втянуть как можно больше, даже не замечая, как тот наждачкой проходится по гортани и трахее. Стэнли отстраняется, когда у него заканчивается не то воздух, не то дым, но остается все так же незаконно близко, вглядываясь в Ксено и пытаясь уловить в бездонных глазах хотя бы каплю осознанности. Дыхание обжигает кожу, запускает по телу оравы мурашек, мечущихся между затылком и копчиком и плавит мозг, но ощущается таким родным и таким чертовски правильным, что хочется остаться в этом мгновении еще чуть-чуть дольше, буквально на вечность. — А если так? — вопрос слетает с губ еле слышимым шепотом, почти интимно, опаляет уши Ксено и метким выстрелом убивает начавшие было появляться связанные мысли. Он пытается выбраться из этой топи, но все, за что он может ухватиться – взгляд Стэнли из-под пронзающих насквозь ресниц, и пойти ко дну еще быстрее. Наконец, Стэнли отходит от него на расстояние, достаточное, чтобы не казаться слившимися воедино. Смотрит, сканирует Ксено, чтобы запомнить каждую мелочь, каждую деталь, будто они не отпечатаны у него под веками, и шагает к выходу под смущенные взгляды Сенку и Кохаку. Но они не имеют значения. Имеет лишь то, что ответа на свой вопрос он так и не получил. А значит, у него нет выбора, кроме как вернуться из экспедиции живым.