Ее холодные, фантомные руки

Нужно начать терять память, пусть частично и постепенно, чтобы осознать, что из нее состоит наше бытие. Жизнь вне памяти — вообще не жизнь. Память — это осмысленность, разум, чувство, даже действие. Без нее мы ничто…

***

      Сергей в окружении если не сотни, то десятков различных приборов лежит на кушетке в ожидании товарища Леонтьева, психолога, которого Сеченов приставил к майору на период реабилитации. В памяти, как и на теле, свежими линиями вырисовывались шрамы войны, шрамы Болгарии. Они ледоколом бороздили застывший в тоске поток мыслей.       Катя, Катенька… По коже фантомными прикосновения пробегаются тонкие, нежные пальцы жены; Нечаев прикрывает глаза. Сделать что-то большее он не в силах — даже подняться самостоятельно не может: тело ломается от боли, восстанавливаясь после сложных операций Сеченова, который собирал Сергея с нуля. Кровь лениво и грузно пульсирует в сшитых артериях и венах под глуховатое постукивание сердца в грудной клетке. В палате тепло и тихо; за окном все кружится и кружится снег в замысловатом вальсе, пританцовывая под взмахи ветра; пищит какое-то устройство, входит медсестра с планшетом, чтобы записать что-то и уйти.       Через минуту в дверях, вынуждая майора вернуться сознанием в реальность, появляется Алексей Николаевич с легкой улыбкой на суровом лице с густыми орлиными бровями. В неизменно белом халате, из-под которого выглядывает ворот темной рубашки и узелок галстука в косую клетку. Леонтьев спрашивает, как дела у Сергея, на что майор в ответ хрипит: «Все болит… больно, я… я встать не могу, » — и уходит от зрительного контакта с психологом, усевшимся на деревянный стул около кушетки.       — Ваша боль естественна и понятна, Сергей. Но сдаваться и чахнуть ни в коем случае нельзя, — хмурится Алексей Николаевич, делая пометки в толстой записной книжке. — Во время войны мне довелось лежать в госпитале и там мне сказали одну довольно занимательную фразу — если утром вы проснулись и у вас ничего не болит, значит вы умерли. Что вы думаете насчет этих слов?..       — Я… мне просто больно, — скомкано отвечает Нечаев и замолкает, отворачиваясь лицом к стене. Неделю, проведенную в стенах больницы, он испытывал разнообразные оттенки стыда и вины перед всеми медработниками: он так суетятся вокруг него, трясутся от каждого чиха, а он только лежит, прокручивая в голове мгновения, проведенные рядом с Катей. Ему так ее не хватало: ее улыбки, голоса, долгого взгляда, прикосновений и ласкового «Сережа». Неоднократно майор интересовался у персонала, как она, жива ли, что с ней вообще, но все только жали плечами и молчали, как рыбы. Недосказанность липла мерзкой тиной к душе, омрачая дни. Сергей надеялся, что хоть Дмитрий Сергеевич или Харитон Радеонович ему что-то скажут, но в последние дни они не появлялись вовсе.       После сеанса с Леонтьевым Нечаеву обыкновенно включали телевизор, где крутили не только советские, но и не заглушенные советской цензурой иностранные фильмы; с ярым интересом майор коротал время за вестернами, окольными путями доставленными в СССР. И все же мыслями Сергей был с Катей; вспоминал их первое знакомство на полигоне «Аргентума», совместные миссии и сотни медицинских кабинетов после них; или долгие прогулки по летним паркам Москвы, когда удавалось сбегать через КПП незамеченными.       «Ты обещаешь, что всегда будешь рядом?» — тихо спрашивает она, заглядывая в чужие глаза. Лицо девушки серебрится от ниспадающего лунного света. Это было год назад, но кажется, прошло уже больше десяти — столько всего произошло за несчастные, избитые, облитые потом, слезами и кровью триста шестьдесят пять дней. «Обещаю, » — улыбается Нечаев, прижимая руки Кати к себе. Их профессия слишком опасна, чтобы давать столь опрометчивые обещания, вычитанные из любовных романов «Нового мира», но почему-то этот факт совершенно не пугал.       Золотистым песком, капающим на дно песочных часов, водой, убегающей сквозь пальцы, тянулись дни. Однообразные, пугающие зимней мглой за окном палаты и бесконечным стрекотом минутной стрелки в циферблате.

***

      Около полуночи Сергей проснулся, на интуитивном уровне почувствовать чье-то присутствие. Ну как проснулся — скорее, очнулся, вынырнул из забытья, в который превратился его сон. Обычно в такое время сиделка заглядывала для проверки состояния, потому майор не спешил открывать глаза, чтобы проверить. Верил привычке, образовавшейся в больнице. Сиделкой была пожилая женщина, вечно бормочущая себе что-то под нос и громко чиркающая рукой на бумаге. Сейчас же никаких звуков не было — шестое чувство подсказало, что наблюдают из дальнего угла комнаты. Февральская вьюга ныла, завывала снаружи, сметая нахохлившиеся шапки снега с изумрудных веток сосен.       Нечаев повернул голову, чтобы сквозь полотно мрака разглядеть очертания чужой фигуры.       — Я вижу, что ты не спишь, — звучит укоризненно голос Кати, от которого на душе становится так тепло. Сергей резко шипит от боли после неудачной попытки принять полусидящее положение. По паркету невесомо двигаются босые ноги, на плечи нежно ложатся ладони и давят вниз, призывая вернуться на кушетку. — Сереж, не надо, не вставай, пожалуйста. Тебе нужен отдых.       — Катя… Катенька, почему ты здесь? Тебя уже выписали? Как ты? — сбивчиво бормочет майор, цепляясь за ее руки, тянет к себе, целует каждую костяшку, трется щекой, словно кот. От волнения и радости сдавливает горло, поднимая слезы. Сердце трепещет в груди, когда девушка в привычном сером комбинезоне садится на край скрипнувшей кушетки, поглаживая предплечье мужа, испещрённое шрамами от пережитой операции. — Я так волновался… Мне никто ничего не говорил. Катя, я не знал, что и думать… Это ведь не сон, да?       — Сережа, все хорошо, это не сон, — она подсаживается ближе и, поцеловав майора в лоб, обнимает. Нечаев, превозмогая боль, обвивает девушку, почти вцепляется, стремясь вобрать больше и больше родного тепла. Он слышит, как Катя плачет ему в ухо, хотя ее голос секунды назад был так спокоен и непоколебим. Неестественно… — Я рядом, — сквозь всхлипы доносится до Сергея шепот.       — Катя, — гладит он девушку по спине, сдерживаясь от рыданий. В этот момент Нечаев чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле, прижимая жену, уже успокаивая ее от ненужных слез. Он бы еще спросил, кто и почему позволил ей сюда прийти. Зная Сеченова и Захарова, майор не поверил бы, что хоть один из них позволил бы девушке (ее состояние было порядком тяжелее, чем у мужа) вставать с кушетки, а тем более ходить по корпусу и навещать Нечаева. — Я с тобой. Не плачь, прошу…       Посидев еще немного в обнимку, Сергей подвинулся, чтобы девушка легла рядом. «И как ей не холодно босиком?» — думал майор, накидывая вторую половину одеяла на льнущую к нему Катю. Если это не сон, то должно же быть какое-то объяснение ее присутствия в палате. В собственное безумие Нечаев никогда не верил. Рассудок представлялся ему волей. Твердой и непоколебимой, которой не согнуться, не зачахнуть от тоски.

***

      Утром он проснулся от ругани, доносившейся из-за двери. Спросонок майор не мог разобрать, о чем говорили, но слышал раздраженного Леонтьева и не менее взвинченный голос Сеченова. Сергей оглянулся в поисках Кати. Девушка с задумчивым лицом стояла у окна, сложив руки на груди. Все еще босиком на холодном деревянном полу. Когда Нечаев спросил, что случилось, она перевела на него печальный взгляд и странно улыбнулась:       — Все хорошо, Сереж… Просто знаешь, у меня какое-то странное ощущение, что мир так далек… и что я не здесь.       — Что ты имеешь в виду? — напрягся майор и, поморщившись, приподнялся на локтях. Слова девушки казались ему странными, хоть Катя и любила втягивать мужа в подобные глубокомысленные беседы, не имеющие никакого практического смысла, кроме ныряния внутрь сознания в поиске ответов.       — Мне кажется, что я сейчас не здесь, не в твоей палате, а где-то в другом месте, где тебя нет, — проводит она ладонью по волосам и, придвинув стул к кушетке, садится подле Нечаева. Глядит нежно, но с какими-то нотками сожаления, вины. Сергей не может понять, что происходит и почему девушка ведет себя так.       — Смерть не страшна, с ней встречались не раз мы в степи.       Вот и теперь надо мною она кружится.       Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь,       И поэтому знаю: со мной ничего не случится! — тихо начинает напевать Катя; ее голосу удается заглушить неутихающую ругань медиков за дверью. И на душе становится тепло от звуков фронтовой песни, словно вместе с ее звуками в сердце проникла и засела там печь, распускающая отопление по телу вместе с кровью.       От звука открывающейся двери Катя резко встает и отходит в угол комнаты, будто кролик прячется в нору от лисицы. Оставив за порогом нахмуренного Леонтьева, в палату заходят Сеченов и Захаров, подошедший сразу к окну, чтобы открыть форточку и покурить. Выглядят оба, мягко говоря, крайне удрученными и уставшими, словно они успели записаться в ряды стахановцев и неделю вкалывали на заводе. Воздух все равно пропитывается ароматом сигарет, которые в период реабилитации Нечаеву запретили — вот выпишешься, так курить и будешь, сколько хош, а сейчас, будь добр, лежи!       Сергей хмурится и бросает слегка испуганный взгляд на Катю в углу комнаты, но кажется, ученые вообще ее не замечают. Точно ее тут и нет, как и стула, на котором она сидела… Стул стоял там же, где его вчера оставил Алексей Николаевич.       — Как твое самочувствие, Сереж? — спокойно говорит Дмитрий Сергеевич, присаживаясь у кушетки. Из-под плотного полотна одеколона проглядывает, как бы его не стремились скрыть, табачный запах. Майор неуверенно смотрит на Катю, чуть наклонившую голову. Девушка же молчит и глядит в ответ, сложив руки на груди. Сеченов хмурится и, поймав направление взгляда Нечаева, смотрит в угол. — Что там?       — Ничего, — мотнув головой, отвечает Сергей. «Почему они ее не видят?» — заметались мысли в панике.       — У меня для тебя плохая новость, — Дмитрий Сергеевич ослабляет галстук на шее и тяжело вздыхает. Майор напрягается всем телом, а сознание фокусируется на чужих словах, боясь упустить важное, но плохое. — Все время, пока ты восстанавливался здесь, мы с профессором Захаровым стремились сохранить «Блесну», однако… повреждения оказались несовместимы с жизнью.       — О чем вы говорите? — ошарашено спрашивает Нечаев, бегая взглядом по лицам ученых в палате. — А это тогда кто? — и указывает пальцем на девушку. Он не мог сойти с ума за столь маленький промежуток времени; разум не мог сломаться. — Почему вы ее не видите? Вон же она стоит! В сером комбинезоне… Разве… Разве вы ее не видите? Катя тут, в паре метров от вас…       — Успокойтесь, Сергей. Все мы понимаем, что утрата родного человека — большое горе. И не всем удается держать себя в руках в такой момент, — задумчиво начал Захаров, выкидывая окурок за окно, и поправляет очки. Убирает руки в карманы и подходит к кушетке. — Вот скажите мне, есть ли у… Екатерины обувь?       — Нет, — нахмурился Нечаев, пытаясь понять, что Харитон Радеонович пытается узнать. — Это разве важно? Почему вы спрашиваете? — Внутри, словно вода в нагретом чайнике, закипала злость.       — То, о чем вы говорите сейчас, ваша Катя — не более, чем галлюцинация, плод вашего воображения. Странно, конечно, что она появилась именно в момент, когда вам сообщили о ее смерти. Обычно это явление, галлюцинации, начинается спустя несколько недель, когда психика все еще нестабильна, однако разум полностью осознает потерю и пытается с ней справиться таким образом…       — Вы говорите, что Катя плод моего воображения, но вы ошибаетесь, — хочется постучать по груди, доказывая свою правоту. Со стороны, возможно, Сергей и мог сойти за чуть тронувшегося головой человека, но ему было плевать — он принципиально докажет Захарову обратное. — Она не галлюцинация; она реальна, она живой человек, как и вы…       — «Блесна» была замечательным бойцом и прекрасным человеком. Ее смерть — потеря для тебя; утрата уникальных навыков — для «Аргентума», — проводя рукой по обритой голове майора, абсолютно спокойно заговорил Дмитрий Сергеевич, хоть слова и звучали цинично. Он пытался успокоить Нечаева, не погружаясь в чужое горе, оставаясь на безопасной дистанции от чужих страданий. Смерть в больнице частая гостья, врачи умеют ее принимать, но вот пациенты стремятся отделаться от всех ее упоминаний как можно быстрее. — Если бы не было в нашей жизни печали и горя, то лучше бы не было — хуже было бы. Ведь тогда и счастья не было, не было бы надежды, понимаешь, мальчик мой? Важно принять смерть как данность и двигаться дальше…       Майор перестал слушать Дмитрия Сергеевича, взгляд был устремлен в пустоту. Пустота, когда слез нет, эмоций тоже нет и все вокруг окрашивается в серый. «Все хорошо, это не сон, — разносится эхом в опустевших мыслях голос Кати. — Я рядом». Пусть она подойдет, сядет на кушетку и крепко обнимет, словно нет никого на свете кроме них. А если Захаров с Сеченовым не хотят ему верить, то пусть и подавятся своим же отрицанием.       — Оставьте меня одного, — еле слышно произнес майор. — Пожалуйста, — Чей-то тяжелый вздох, стук двух пар туфель по лоснящемуся под желтыми лампами паркету, скрип закрывающейся двери. Внутри ничего нет и кровь в сосудах застыла на полпути, отказываясь идти дальше. Пока еще вся полнота чувства утраты не наступила — и майор боялся будущего отрицания, негодования и прочих красок с палитры горечи и тоски по потере.       Пустота вскоре сменилась чувством отрешенности, душа словно вышла из тела, заставляя Сергея наблюдать за собой со стороны. Все это происходит не с ним же, да? А Катя? Что с ней? Она рядом или мертва? Жива ли и все просто врут ему? Или он просто медленно сходит с ума?       Со всех сторон и разными взволнованными голосами, точно зовут уже не его, а кого-то постороннего, кто случайно забрел душой в освободившееся тело Нечаева: «Сергей. Сережа. Сережа? Сергей! Товарищ майор… Сергей». Он метался между двух огней — точнее, от воспоминаний о прошлом к девушке, сидевшей рядом и сжимающей его пальцы, возвращая майора в реальность.

***

      — Вы все еще видите? — спрашивает Леонтьев, подаваясь — как всегда он делал в разговоре, — телом вперед. Всю неделю он ждал этого разговора, потому что безумно волновался за эмоциональное состояние Сергея. — Я не психиатр, а психолог, но мне доводилось «сталкиваться» с галлюцинациями у пациентов. Истинные галлюцинации обладают теми же признаками реальности, что предметы и явления вокруг. Они естественным образом вписываются в окружающую обстановку.       — Да-да, я естественным образом вписываюсь в окружающую обстановку, — нахмурившись, Катя вновь стоит у окна и пристально наблюдает за Алексеем Николаевичем. Нечаеву хочется прижать ее к себе и не отпускать. Просто сидеть рядом. Он успел заметить за прошедшие дни некоторые странности за девушкой: холодные руки, чье касание походило на мощное дуновение ветра по коже, полное отсутствие воспоминаний и невозможность выйти из палаты мужа. — И скоро Брови уйдут?       Катя помнила лишь майора… И он любил ее. Любовь — это то чувство которое можно переживать, но объяснить нельзя. Объяснить можно понятие, а любишь то, что можно потерять: себя, женщину, родину. До сего момента жена, человечество, Земля, были попросту недоступны Нечаеву для любви.       — Больные воспринимают эти образы точно так же, как и остальной мир, то есть при помощи своих органов чувств, — как ни в чем не бывало продолжал Леонтьев, вглядываясь в глаза Сергея. — Часто им кажется, что окружающие испытывают те же самые переживания, но по непонятным причинам скрывают это. Истинные обманы восприятия обычно влияют на поведение больного, которое становится соответствующим содержанию галлюцинаторных образов.       — То есть вы хотите сказать, что я болен, — разговор начал ощутимо злить Нечаева. Он не хотел грубить, но и терпеть больше не был намерен. — Что у меня не все в порядке с головой?       — Понимаете, в чем загвоздка… Галлюцинации у вас, вероятнее всего, от чрезмерного нервного напряжения, вызванного новостью о смерти жены. Поэтому больным ни в коем случае назвать я вас не могу. Вообще ваша реакция, в некотором смысле, повод для радости, — полной неожиданностью звучат для майора слова Леонтьева, усевшегося на деревянном стуле поудобнее. Густые брови плавно поднимаются вверх. — Почему? Потому что это свидетельствует о том, что вы уже прошли первую стадию — стадию отрицания. В стадии отрицания до людей очень трудно достучаться: они не воспринимают никакую травмирующую информацию, избегают ее, не хотят ничего слышать, видеть, не редко я слышал: «Врачи ошиблись, у меня не может быть этого диагноза» или «Она не могла так просто взять и умереть!». Если люди проходят эту стадию, следующая — стадия гнева.       — И что?       — Это значит, что вы хоть чуть-чуть, но допустили в свою жизнь мысль о том, что вашу жену настигла смерть, что это реальность, — удрученно вздыхает Алексей Николаевич, пожимая плечами. Говорить Сергею о том, что галлюцинации вызваны многочисленными сбоями первой версии «Восхода» (Захаров уже готовил вторую), психолог не стал. — Вы злитесь, но за этим гневом прячется чувство бессилия и страх. Вы просто приняли реальность — и это пугает.       — Да когда он уже уйдет? — вспылила Катя, гордо поднимая голову. После визита Сеченова и Захарова она жаловалась Нечаеву, отчего ее не считают за человека, почему ее не видят, не хотят видеть, и воспринимают ее за бред мужа. Девушке было банально обидно. — Я не мертва! Я тоже живая, я все чувствую, как и ты, как и он!.. — демонстративно отвернулась она к окну. Слова Леонтьева ощутимо ее задевали. — Лучше бы что дельное сказал, а еще психологом себя называет!

***

      — Совершенно сказочная страна, наполненная странными видениями и замысловатыми персонажами. Страна сильнейшего эмоционального прилива и полного освобождения. Там ты знаешь все и, в то же время, не смыслишь ни в чем. Не беспокоишься, не переживаешь и ничего не помнишь… Вот такой подарок тебе делают, солдат. Ну и, само собой, продление жизни. Жизни полной агрессии и сражений… бедолага… Хороший ты был парень, Сергей, — тяжело вздохнул Захаров, осматривая лежащее перед ним тело Нечаева. Над функциями «Восхода» пришлось поработать еще немного: Сеченов (после двух недель бесконечных попыток реанимации «Блесны» он ушел в короткий отпуск) боялся, что солдат от горя в петлю полезет. — Сестра. Устройство. Мозг подготовлен к установке импланта… — Больше оттягивать время начала операции нельзя.       Теперь майор не только не полезет в петлю, да и вообще не вспомнит кто есть кто. Заново придется учить, как ребенка малого; вновь взращивать в человеке безропотную верность и беспрекословное подчинение. Но уже не по воле Нечаева…

***

      Впервые его выпустили на улицу в начале марта, Сергей к этому времени прекрасно освоился на костылях, которые казались ему манной небесной после инвалидной коляски, на которой было так унизительно передвигаться. Солнце пригревало блестящие маленькими звездочками сугробы под высокими соснами. Морозный воздух приятно обжег восстановленные легкие.       — Ну что, П-3? Как самочувствие? — вышел к нему на крыльцо Леонтьев, отчаянно пытающийся вновь построить доверительные отношения с майора. Многолетняя практика научила на привязываться к пациентам, но все равно тяжко было ему смотреть на резко изменившегося Сергея…       — У меня ощущение, что я забыл что-то очень важное, — по коже побежало касание ветра, гудящего «Смерть не страшна, с ней встречались не раз мы в степи…», словно природа таким образом пыталась подать знак о чем-то неизвестном П-3. Нечаев поежился, вытаскивая из куртки пачку сигарет, и закурил, наполняя грудь тяжелым табачным дымом. В гудящей голове отпечатался грустный голос сиделки, принесшей куртку: «Что ж с тобой, соколик, стало? Как подменили». После второй неудачной и третьей, окончательной, установки «Восхода» сложно было не увидеть Сергея не мрачным, не нахмуренным. — Вспомнить бы, что это было… Как сон, но наяву.