Раз в год или чуть чаще

      — Чего? Я? А я тут причём? Твой племянник, ты и сиди с ним.              Хёнджин от удивления даже садится в кровати, хотя вряд ли вообще проснулся. В пользу этого говорит то, что он всё ещё бледный после сна, что мямлит и собирает слова по буквам и что открывает глаза только изредка и ненадолго. И только через раз взглядом находит лицо Сынмина. У него на левой щеке сетчатый рисунок из розовых борозд, поэтому он напоминает тюльпан, смятый в детской ладошке. У него с плеча съехала измятая белая футболка, поэтому он напоминает ребёнка в одежде старшего брата. А ещё у него растрёпанные волосы и вопросы. И поэтому он напоминает солнце, нарисованное концентрированным тремором.              Второе солнце — то, которое забиралось в окно, — было непохожим. Оно светилось совсем не как Хёнджин, разбуженный чуть позже рассвета. Оно светилось как большая капля стекла, раскаляемого в печи. Вот сейчас оно жёлтое, может, даже всё ещё немного красное, а через пару часов станет белой сферой, температурой примерно пять тысяч планет, выжженных дотла. И хоть сейчас оно кажется благосклонным, всё равно подпаляет роговицу, минуя веки, и подплавляет восковую кожу. Окна, выходящие на восток, кажутся подарком судьбы в момент выбора квартиры для съёма, но становятся орудием пыток каждое летнее утро.              — Ну пожалуйста, Хёнджин-и. У тебя всё равно выходной, а мы как раз давно не проводили выходные вместе.              Хёнджин, видимо, хватался за слова, чтобы выбраться из сонливости, но неудачно зацепился за одно:              — Ты меня своим «Хёнджин-и» не подкупай. Я дизайнер, а не нянька.              Это и по комнате видно. Выглядит до странного просто, но на деле всё собрано в тонкой гармонии, суть которой известна одному Хёнджину. Сынмин просто не жалуется, ему всё нравится. На словах. На деле же ему всё равно.              Комната размером примерно два отбитых мизинца в неделю, но Хёнджин умудрился сделать её больше хотя бы на вид. Стены покрыты глазурью из топлёного молока, пол выложен паркетной ёлочкой из тёмного дерева, которое по ночам всё ещё шуршит лесом. Главной дизайнерской гордостью почему-то выступает кровать размером с галактику. Сынмин уверен: меньше она быть не может. Он и сам питает к ней особенную любовь, но немного в другом ключе. Простыни всегда белые, только иногда как в больнице, а иногда — как в отеле. А ещё кровать хороша тем, что слева от неё расползается окно на всю длину стены — преграда между их жизнью и городом, который никогда не спит. Остальное — по мелочи: тумбы, письменный стол и шкаф, которые, скорее, служат подставками для горшков с растениями, названия которых лучше не произносить вслух, и уж тем более трижды.              — Пожалуйста, — Сынмин растягивает почти каждую гласную, — помоги.              Хёнджин хмурится и сужает глаза до размера очень грозных щёлочек. Сейчас превратит их в два керамбита и несколько раз в печень, а потом один в бедро — да поглубже, чтобы прям совсем.              — А я тебе свидание собирался устроить в кои-то веки, — наконец вздыхает он и безжалостно растягивает веки в разные стороны. — Хочется тебе, что ли, променять лепестки роз на подгузники и бокал вина на яблочный сок в поильнике?              — В… где?              — Поильник — это как бутылочка, только… Ладно, забудь, — Хёнджин обеими ладонями закрывает лицо и растирает кожу, будто пытается избавиться от какой-то глупости. Потом он склеивает запястья, прижимает их к груди и долго рассматривает мольбу на лице напротив.              Действительно ли Хёнджин хотел устроить свидание? Возможно. Но важно не это. Главное, что теперь его самого ждёт романтическая попытка Сынмина загладить вину за испорченный выходной. Дождаться бы только следующего. И набраться бы креативности.              — А через сколько выезжать? — осторожно спрашивает Хёнджин.              — Через час.              — И ты разбудил меня за час?! — вмиг вспыхивает он.              — Ну, зато у нас есть время… — начинает Сынмин и сам не понимает, откуда столько неуверенности.              — На что может быть время в… — он бросает взгляд на электронные часы на тумбочке позади себя, — шесть утра? В шесть утра?! Ты ёбнулся?              — Можно просто полежать вместе.              — Мы всю ночь лежали вместе. И каждую ночь до этого.              Боже, сколько они уже все эти «вместе»? Спроси кто-нибудь Сынмина, он бы с полной уверенностью ответил, что всю жизнь. А на деле? Лет шесть? Или уже восемь? В нём от романтики только сердце в груди, поэтому за годовщины отвечает Хёнджин. Ворчит, но всегда говорит заранее. Сынмин только так и определяет значительность события: если за неделю, то это что-то, требующее символического подарка, а если за месяц и обводит дату в календаре — лучше выбирать путёвки, иначе себе дороже выйдет.              — Ты сам понимаешь, что это не то, — наконец серьёзно говорит Сынмин.              — Нет, не понимаю, как можно разбудить человека в шесть утра в выходной, — бурчит Хёнджин и ложится обратно, теперь прилипая к подушке правой щекой: левой понадобится пара часов или лет, чтобы вернуться в прежнее состояние. А потом он поднимает руку, освобождая место возле себя. Продавленное, нагретое солнцем и нежностью. Своеобразной, конечно, но нежностью.              Сынмин улыбается. Ложится рядом, ёрзает, прижимаясь ближе, и чувствует горячую ладонь на животе. Ему волосы треплет слабый сквозняк: это из-за окна, которое он открыл на кухне минут пятнадцать назад. Летний-летний сквозняк. Такой парно́й и шёлковый — почти невесомый. Сынмин улыбается.              — Не смейся. Я всё ещё люблю сон больше, чем тебя, — говорит Хёнджин и щиплет мягкий бок.              Сынмин тает. Он чувствует запах дома, кондиционера для белья и больше всего — крошек чужого сна. Спина такая тёплая, будто рядом обогреватель или звезда. Хочется побыть в этих нескольких минутах ещё хотя бы пару жизней. Наверное, так только летом бывает, но вряд ли он проверит это снова: за ещё одну подобную выходку Хёнджин сам сколотит ему гроб. И получится просто отвратительно, о таком Сынмину даже думать не хочется. Ещё он слышит разговоры деревьев под балконом. Ленивые, но весёлые, пропитанные жизнерадостностью. На оконном карнизе развернулась крохотная сцена для птичьего квартета. Сынмин тает.              А потом просыпается от возни под боком и от того, что, кажется, ослеп. Лицо залило расплавленным свинцом, и несколько капель попало под веки.              — Почему мы до сих пор не купили шторы? — измученно стонет Хёнджин и накрывает голову тонким одеялом.              Сынмину очень хочется верить, что они выпали из времени ненадолго. Цифры на часах немного мигают из-за садящихся батареек, но успокаивают: ненадолго. Поэтому он отстранённо отвечает:              — Потому что уходим на работу ни свет ни заря, а ты ещё и пашешь без выходных. Когда ты последний раз был в кровати утром?              — Боже, так ещё жарче, — продолжает Хёнджин, будто не слышит, и пинает одеяло ногами, стаскивая с себя. Потом шарит рукой по кровати и толкает Сынмина куда-то под плечо. — Сядь, закрой солнце, пожалуйста.              — Поедешь со мной, если…              — Да что хочешь сделаю, — перебивает его Хёнджин. — Только закрой это ебучее солнце!              Сынмин довольно хмыкает и садится лицом к окну: опирается на руки, выставленные назад, и спускает ноги с кровати, ступнями касаясь паркета — холодного, потому что всё ещё в тени. Подставляется под полосатое покрывало, сотканное из лучей, и пытается наслаждаться тем, что в сосудах кровь нагревается сильнее положенного.              — А чего случилось-то вообще? — спрашивает Хёнджин, потягиваясь.              Сынмин оборачивается на него через плечо и отвечает:              — Сестру куда-то очень срочно вызвали. Она так сложно объясняла… Не уверен, что она сама понимает.              — Жёстко.              Сынмин придвигается ближе и переворачивается на живот.              — Не поверишь, но хоть где-то у нас мнения сходятся: мне тоже это не слишком нравится.              — Вау! Что за событие вселенского масштаба: Ким Сынмин признаёт, что…              Ким Сынмин не намерен дослушивать. Он закрывает рот сначала одной ладонью, а потом, для надёжности, второй. И давит, давит, сливая затылок и матрас в единое целое. А когда наступает тишина, он натыкается на искрящийся взгляд. Это ещё ни разу не заканчивалось хорошо, поэтому Сынмин отнимает руки под собственное многократное «нет-нет-нет», которое с каждым новым повтором наливается всё более ярким оттенком паники. Он даже пытается сесть и отползти к краю — выйти из зоны опасности. Только тщетно. Хёнджин хватается за запястья, тянется вслед за ним и всё равно облизывает одну из ладоней. Собственным смехом он почти перебивает вопль Сынмина. И руки всё равно не отпускает.              — Фу, боже, да что с тобой не так, — кричит Сынмин и дёргается, пытаясь отбиться хотя бы ногами.              — Сразу всё! И тебе это нравится, — Хёнджин растягивает слова и улыбку. Немного шальную, немного безумную. Возможно, даже чуть любящую. По крайней мере, она кажется именно такой, когда он опрокидывает Сынмина на спину и прикасается своим лбом к его.              Тот начинает только сильнее изворачиваться и возмущаться:              — И этим ртом ты ещё собираешься целовать меня?!       

* * *

             — Пожалуйста, скажите, что вы разберётесь, как закрепить автокресло и сложить коляску, — молится сестра Сынмина, пока Хёнджин переносит это в свою машину.              В её взгляде и движениях отражается всё, что она успела внятно сказать по телефону: «срочно» и «прошу». Она то и дело забегает в дом, уже не снимая обуви, и каждый раз выходит или с бумагами, или с вещами сына. И выглядит при этом так, будто совсем заблудилась в информации, которую удерживает в голове.              — Да нам бы с ребёнком разобраться… — бормочет Сынмин и разглядывает рисунок на панамке племянника, чтобы создать видимость участия.              — Что? — она, кажется, с трудом отвлекается от собственных мыслей.              — Конечно разберёмся, — выпаливает Хёнджин и вежливо улыбается.              — Я бы объяснила, но мне и так нужно было выехать ещё полчаса назад, — оправдывается она и напоследок перечисляет: — В сумке всё есть. Тэсана я покормила. Сынмин, ключи у тебя. Если что, приезжайте домой.              Сестра напоследок осматривает всё, что оставляет на Сынмина и Хёнджина, кивает сама себе, целует сына в лоб и уезжает. Вот так просто. Оставляет этих троих на попечение друг друга.              Сынмин в ужасе.              И даже сам не знает, от чего именно. Наверное, сразу от всего: от невыспавшегося, а значит, непредсказуемого Хёнджина, от хлипкости тельца в руках, от отсутствия уверенности в том, что такое годовалый ребёнок.              — Лицо попроще, — окликает его Хёнджин. — Тебя сейчас кто угодно испугается. — Потом он указывает на автокресло и спрашивает: — Знаешь, как эта штука крепится?              — Видел, как оно было закреплено у Сумин.              — Отлично. Тогда давай, — говорит Хёнджин и обходит машину.              Он наклоняется на уровень глаз ребёнка и протягивает руки. Тот сперва цепляется за футболку Сынмина, но потом всё же позволяет пересадить себя. Он и без того был спокойным, а теперь совсем притихает и рассматривает новое лицо. Так долго и внимательно, что Сынмин, закончив с креслом, тоже начинает искать подвох.              — Готово, — наконец говорит он, забирает племянника у подошедшего Хёнджина и пересаживает его в автокресло.              Появляется новая сложность. Сынмин, собственно, уже начинает привыкать к тому, что количество проблем увеличивается в геометрической прогрессии. Иначе и быть не могло.              Он перебирает в руках ремни и периодически поднимает взгляд на племянника. Такой жалобный, будто тот может ему чем-то помочь. Со стороны, наверное, выглядит забавно, но Хёнджин в это время в очередной раз обходит машину, садится за руль, и единственное, что ему видно, — это Сынминов затылок.              Примерно к третьему тяжёлому вздоху все ремешки наконец в одном замке, все три человека в машине.              Ещё не так жарко, наверное. Или нет. Сынмину сложно сказать, потому что ему совсем не до этого. Он чувствует себя маленьким мальчиком, которого мама оставила одного в огромном торговом центре и доверила что-то настолько драгоценное, что над ним даже дышать нужно осторожно. Сынмину сложно сказать, о чём конкретно он думает. Что не справится? Что навредит? Не уследит?              — Не нервничай, — говорит Хёнджин и тормошит его бедро.              Сынмин от неожиданности дёргает ногой и поворачивает голову.              — Я уже сомневаюсь, что успокаивать тебя будет легче, чем Тэсана, — продолжает тот и косится. — Чего такой дёрганый? Это же твой племянник.              — А ты чего такой спокойный? — парирует Сынмин и расправляет плечи.              — А с чего мне быть беспокойным? Это ребёнок, а не часовая бомба.              — А если он заплачет?              — «А чего», «а если», — передразнивает Хёнджин. — Дети плачут, ага, но их можно успокоить. В отличие от тебя. Разнылся, — он сильнее сжимает пальцы на бедре и снова подёргивает. Поддерживает.              Сынмин внутренне благодарит его и вспоминает, что делать. Гудит мотор, шуршит игрушка, звучит музыка. Он и не заметил, что включено радио. Кажется, это «Sunny» Boney M. Сейчас Сынмин понимает, почему она так нравится Хёнджину. Он немного прибавляет громкость, закрывает глаза и, когда машина останавливается на светофоре, опускает стекло. За окном и правда лето. Почему-то именно в дороге оно ощущается как-то особенно — особенно остро. В городе это отдельное время года — пятое.              Ещё действительно не так жарко, как будет совсем скоро. Сынмину щёку и шею лижет последний тёплый воздух. Под веками иногда вспыхивают пятна из-за отблесков от стёкол кристальных зданий и отполированных машин. Солнце начинает кусочками поджигать асфальт, который, в свою очередь, выпускает что-то щекочущее и механически-живое. Сынмин чувствует себя на месте.              Ребёнок рассматривает сменяющиеся картинки за окном и перебирает бесконечные петли на своей игрушке. Он, видимо, привык к долгим поездкам: большой город не щадит ни детей, ни стариков. В машине почти тихо, только иногда мягко пощёлкивает поворотник или Хёнджин стучит пальцами по рулю в такт приглушенной музыке.              Минут через сорок в лобовое видно парковку, Хёнджин глушит мотор. Сынмин выходит из машины первым, но крайне нехотя. Всё ещё надеется, что хотя бы с коляской справится чуть быстрее. Он пытается понять устройство механизма и связи кнопок на спинке и каркасе, но вместо этого понимает, какая ответственность на него ложится. Да, он с Хёнджином, но это его племянник. Сынмин не хочет сделать что-то не так, а по итогу только боится — вообще всего.              — Ладно, слушай, просто расслабься и оставь Тэсана на меня. Хорошо? — говорит Хёнджин, сжимая его плечи и наклоняя голову, чтобы заглянуть в глаза. — Я уже не могу смотреть на твоё лицо.              Сынмин собирается что-то сказать, но не может подобрать никаких возражений, которые понравились бы ему самому. Приходится закрыть рот и пару раз виновато кивнуть. Хёнджин кривится:              — Это не тебя подняли в шесть утра — не строй из себя самого несчастного.              Сынмин наконец раскладывает коляску. Хёнджин хочет пересадить ребёнка, но тот явным возмущением выражает несогласие с этим решением. Хёнджин несёт ребёнка на руках. Сынмин щёлкает кнопкой на брелоке и чувствует себя ужасно глупо. Он даже просто рядом с чем-то детским смотрится странно, а сейчас совсем комедия: он катит перед собой коляску. Осталось только споткнуться о колёсико, но пока Сынмин просто тащится позади.              Маленький человек рассматривает лицо Хёнджина: скользит взглядом сверху вниз и обратно. Со стороны выглядит так, будто он сомневается, настолько этот большой вообще может называться человеком.              Хёнджин улыбается ему, пытается щекотать, трепать за щёки. Ребёнок только на какое-то время отвлекается на пальцы, а потом снова с нечитаемым любопытством на ничего не выражающем лице разбирает незнакомца на части, как живой конструктор.              Хёнджин, кажется, сдаётся: перемещает руку обратно на спину ребёнка, останавливается и разворачивается.              — Он когда-нибудь улыбается? Или это у вас семейное?              Сынмин пожимает плечами, когда равняется с ним:              — Вроде да. Мне улыбался.              — Удивительно, — слабо язвит Хёнджин и как-то поникает.              — Представляешь, ты даже ему не нравишься, — хмыкает Сынмин, наклоняясь вбок.              — Мгм, — тихо тянет Хёнджин и замолкает ненадолго. Потом теплеет: — Он просто чувствует своё превосходство, потому что красивее меня. Он похож на булочку, ты посмотри. Как в той пекарне возле дома.              — Ага, ты только о мучном и думаешь.              — Да ну правда же похож! Посмотри на эти щёчки.              — Ладно-ладно, действительно похож, — сдаётся Сынмин. — Давай, с клубникой или шоколадом?              — Какой клубникой? — Хёнджин смотрит на него, как на нечто слаборазвитое. — Ты вообще видел его глаза? С шоколадом конечно.              — Ты и правда повёрнутый, — смеётся Сынмин и, полагаясь на предчувствие, начинает бежать. Он краем глаза видит, как Хёнджин не особо метко швыряет в него что-то не особенно ценное.              Сынмин снова идёт где-то позади, потому что так безопаснее. Покров из листьев на кронах напоминает плед, растянутый между стульев и заменяющий крышу в домике из подушек. Люди с собаками, люди на лавочках, люди на велосипедах. Полупрозрачные разговоры.              По зернистой тишине, выстилающей аллею, вдруг рассыпаются дробинки крика: птицы что-то делят и аккомпанементом к этому действу выбирают симфоническую вакханалию.              — Чего они так верещат? — вопрошает Хёнджин, поднимая голову. Сынмин присоединяется.              Небо в горошек: в зелёный на голубом фоне. С высоких ветвей на лицо капает расплавленный воздух. На ртуть похоже. На ртуть, перемешанную со вспышкой на солнце. Пряди прилипают к вискам. Духота слоится на плечи и стекает горячими струями к локтям.              Конечно. Сынмин спотыкается. Это не могло не случиться. Он не падает, за что благодарен всем и всему, кому и чему можно быть благодарным, но сам понимает, насколько его телодвижения были похожи на цирковое выступление.              Хёнджин оборачивается на странный звук, складывает два плюс два и пытается сдержаться. Но спустя мгновение покрепче прижимает ребёнка к себе и чуть ли не складывается пополам. Теперь, чтобы услышать птиц, нужно для начала заткнуть Хёнджина. Можно было бы запереживать, не задохнётся ли он, но Сынмин, напротив, очень на это надеется. Обида со временем перерастает в притворный гнев.              Сынмин расправляет плечи, чтобы реабилитироваться хотя бы в собственных глазах, и видит, что племянник улыбается. Так тихо и незаметно, что это полностью соответствует его нежному спокойствию. Кажется, ему понравилось выступление. А может, понравился Хёнджин: ребёнок заражается именно его улыбкой.              — Лучше посмотри на Тэсана, — говорит Сынмин, поправляя съехавший кроссовок.              Хёнджин поворачивает голову и встречается с прикованным к нему взглядом — тёплым, как растопленный шоколад. Он перестаёт смеяться и вместо этого загорается мягким, невидимым, но ощутимым светом и слегка прыгает на носочках.              — Он улыбается!              Теперь Хёнджин рассматривает ребёнка — они поменялись ролями. Он будто собирает ладонями детскую радость и прижимает к сердцу, пока всё не утекло сквозь пальцы. В глазах Хёнджина столько чистого восхищения, что хватит на возрождение потухшей звезды. Сынмину кажется, что он потерял сразу обоих: они будто растворились друг в друге и перестали существовать для окружающего мира.              Хёнджин снова поворачивает лицо к Сынмину и не нарочно излучает тепло, повторяя:              — Он улыбается. Мне.              Сынмин не помнит, когда видел Хёнджина таким в последний раз. И видел ли вообще. Он сперва даже теряется и не знает, как реагировать. Шутить как обычно, вроде, неуместно, но если не вернуть в реальность, то Хёнджин совсем растает. Поэтому Сынмин просто закатывает глаза вместе с коротким:              — Ещё расплачься.              — Придурок.              — Не ругайся при моём племяннике, — легко бросает Сынмин, не вкладывая упрёка в свои слова. Он отворачивается и начинает медленно идти вперёд, опираясь локтями на ручку коляски.              Хёнджин еле слышно говорит где-то позади:              — Улыбаешься.              На том конца парка, к которому примыкает аллея, находятся менее шумные аттракционы — детские, вроде как. Ребёнок внимательно, по кусочкам рассматривает пёстрые машинки, чашечки, паровозики. Иногда он резко поворачивает голову из стороны в сторону, пытаясь ничего не упустить, и Хёнджину приходится вскидывать подбородок вверх, чтобы избежать столкновения.              За кронами деревьев почти не видно некоторые аттракционы: только мелькают сиденья, крепления и разноцветные ботиночки. Дети пробегают мимо и разносят запах попкорна и сахарной ваты, как заразу, передающуюся воздушно-капельным путём. Заразу липкую и неизлечимую. Где-то далеко миражом выглядывают кабинки колеса обозрения, достигшие зенита. Отсюда не рассмотреть, но на них совершенно точно от солнца облупилась краска. Не стойте внизу: макушки покроет конфетти!              Но когда меняется песня и из динамиков начинает покрикивать что-то резкое и динамичное, пугаются все трое. Ребёнок из-за громкого звука, а Сынмин и Хёнджин — из-за внезапного плача.              Хёнджин быстро идёт обратно, в сторону аллеи. Сынмин же ориентируется не сразу, но потом тоже разворачивает коляску и идёт следом. Медленнее, потому что понимает, что вряд ли улучшит ситуацию своим присутствием, и потому что знает, что лишь будет чувствовать себя беспомощным.              Он находит Хёнджина достаточно далеко впереди, где музыка не так сдавливает душу. Тот покачивает ребёнка на руках и гладит то по спине, то по затылку. У него цветут красные пятна на шее, зажатой в сплетении двух тоненьких, но сильных ручек. Хёнджин выглядит не слишком воодушевлённым, но всё же менее растерянным, чем Сынмин.              — М-да, это была глупая затея, — жалеет Хёнджин. Он невинно поднимает брови и кивает на прижавшегося к нему ребёнка. — Смотри, он хочет совсем убить меня. А вообще, чего ты так отстал?              — Не знаю, прости.              — Да ладно, я просто потерял тебя. Пойдём на лавочку.              Хёнджин аккуратно отлепляет ребёнка от себя, сажает его Сынмину на колени и сам приземляется рядом. Две пары глаз смотрят на него, только немного по-разному: одна вопросительно и жалобно, другая — изучающе. Хёнджин не видит ни то, ни другое: он откидывается на спинку, запрокидывает голову и расправляет руки и ноги.              — Это хуже зала, — стонет Хёнджин. — Я не чувствую руки, Минни. Брось меня тут.              — Ты очень ценный боец.              Хёнджин от удивления даже поднимает голову, закрывает ладонью глаза от солнца, потому что в таком положении козырёк кепки с этой задачей не справляется, и переспрашивает:              — Правда, что ли?              — Мечтай.              Хёнджин смеётся и снова расслабляется.              — Сумин сказала, что там в сумке есть какое-то пюре. Или каша… Не суть. Достань, пожалуйста, — просит он, поворачивает голову и обращается уже к ребёнку: — Наревелся ты знатно, конечно. Красный весь — жуть.              Сынмин одной рукой придерживает племянника, другой роется в перемешанных вещах и находит пёстрое нечто, похожее на пакетик сока. Он протыкает трубочкой фольгу и передаёт коробочку в маленькие ручки. Сынмин вообще не уверен, что это такое, но, судя по упаковке и тому, как жадно пьёт племянник, всё-таки что-то съедобное. Он смотрит на коробочку, слышит скомканное сопение и вздыхает:              — Тоже есть хочу.              — Твои проблемы, — отзывается Хёнджин.              Спустя какое-то время Сынмин поднимается, чтобы выкинуть упаковку, и Хёнджин наконец немного приходит в себя: садится и упирается локтями в колени. Поднимает лицо к возвышающемуся прямо над ним Сынмину и сильно щурится — видит он так, кажется, только одним глазом.              — Там площадка есть, — говорит Хёнджин и кивает куда-то в сторону.              — И что?              — А чем ещё ты предлагаешь заняться до обеда?              — Следить за ним ты будешь.              — Да я и не сомневался, — фыркает Хёнджин. Он поднимается и проходит мимо, когда Сынмин пытается передать ему племянника.              — Ах ты п…              — Не ругайся при своём племяннике, — перебивает Хёнджин и довольно улыбается.              Сынмин снова вынужденно многозадачен. Он довозит коляску, оставляет её возле одной из лавочек, расставленных вдоль ограждения, и оглядывает площадку. По ощущениям примерно так же, как в его воспоминаниях: безгранично, волшебно и ярко. А на вид отличается: всё вокруг кажется в несколько раз меньше, горки поновее и детей побольше. Ещё и лишний один.              — Куда ты на детские качели? — причитает Сынмин, подходя ближе.              — Они детские, потому что маленькие, а не потому что игрушечные. Давай, — говорит он и протягивает руки вверх, к ребёнку.              Сынмин сомневается. Он до сих пор помнит, как Хёнджин один раз в студенческие годы проехался носом по песку и ещё долго испытывал его терпение своим «ты не будешь любить меня уродом». Следов неудачного падения не осталось, поэтому сам Хёнджин, по всей видимости, забыл об этом. И ладно — Сынмин только машет головой из стороны в сторону.              — Мне же лучше, носись с ним сам, — говорит Хёнджин и приближается к лицу ребёнка, скалясь: — Хоть немного с дядей побудешь.              — Фу, почему ты говоришь, как половина моих родственников? — кривится Сынмин, пытаясь уместиться на соседних качелях.              — Потому что тебя это бесит.              Время тянется как растаявшая жевательная резинка. Сынмин невольно влипает и стекает в размытые воспоминания, причём так глубоко, что не запоминает, как передаёт племянника Хёнджину и чем конкретно те занимаются после этого — играют, наверное, или что-то вроде того.              В детстве Сынмин ходил в парк с родителями и сестрой и был уверен, что всё-всё и всегда-всегда будет именно так: площадка-корабль, родители-супергерои и сестра, которая постоянно его задирает. И он — всесильный мальчик.              Лето напоминает детство: свободное, пылающее, мягкое. Маленькое.              Качели нужно уступить.              На одном из концов лавочки доски заляпаны солнечными пятнами. Скорее всего, к ним можно пригореть, как яичница к сковородке. Этот край он оставляет Хёнджину.              Сынмин медленно оглядывает площадку, краем глаза захватывает аллею, но останавливается на профиле Хёнджина. Ребёнок цепляется за его колени и не слишком уверенно стоит, поэтому тот держит маленькие ручки. У Хёнджина на лице то лежат, то перебегают с места на место брызги света — крупные лимонные и мелкие тускло-апельсиновые. Ресницы, пушистые на концах, горят, как подожжённые одуванчики. И Сынмин чувствует горячий густой воздух не своей кожей, а ловит взглядом: видит, как ветер едва треплет кончики тёмных волос.              Хёнджин аккуратно возвращает его в реальность:              — Чего так смотришь?              — Как? — спрашивает Сынмин, не успевая подумать.              — Будто мы только познакомились.              Сынмин рассыпается на смех:              — Ты сам-то себя слышишь?              Наверное, так только летом бывает: вспоминаешь начало, и оно сочится в явь, и хочется достать из груди сердце. Достать и расправить, чтобы больше не сжималось слишком сильно, когда бьётся.              Хёнджин и сам смотрит так же.              — Ты видел свои штаны? Он что, в земле возился? Нужно хоть руки вытереть, — беспокоится Сынмин и лезет в сумку.              — Только посмотри, — говорит Хёнджин ребёнку и ухмыляется: — твой дядя начинает думать головой.              — Я тебе эти салфетки в рот запихаю, а потом поблагодарю Минхо за отличную идею, — расцветает Сынмин.              Хёнджин продолжает разговаривать не с ним:              — Пугающе, правда?              Ребёнок улыбается и слегка покачивается на нетвёрдых ножках.              Предположения докричались — теперь действительно жарко. Сынмин почти вешается на ручку коляски, пока они возвращаются к парковке. Ему кажется, что дело не столько в одежде, сколько в целом в коже. Вылезти бы из неё, проветриться. Жарко. На каждое лёгкое прикосновение ветерка, пусть и горячего, он готов молиться. В голове плавятся даже мысли: смешиваются в нечто неприятное, серое и разрастающееся. Можно ему просто прилечь здесь? Или вон, там лавочка. Такая хорошая. И что, что раскалённая? До машины ещё так далеко. Будто пустыню нужно преодолеть. Жарко.              Сынмин долго и бессмысленно пялится в прозрачное окошко в капоре коляски, пока не замечает подвох. Наклоняется вбок, чтобы заглянуть внутрь, и недоумевает:              — Он что, спит?              — Ну да, спит, — отвечает Хёнджин и косится. — А что ещё ты от него хотел?              — Но я же просто вёз коляску, — не останавливается Сынмин.              — Ну да, — повторяет тот с ещё большим непониманием и добавляет: — Ты лучше спинку опусти.              — Я думал, что детей нужно, ну, укачивать или что-то типа того, — объясняет Сынмин, пока разбирается с механизмом. — Колыбельные, там, погремушки.              — А погремушки зачем?              — Да я-то откуда знаю? И вообще, ты-то откуда знаешь?              Хёнджин пожимает плечами и спокойно говорит:              — Мне кажется это вполне логичным.              — А, вот, в какую область у тебя ушла вся гениальность. Я уже потерял веру в то, что ты не безнадёжен.              Хёнджин собирается толкнуть его в плечо или ущипнуть где побольнее, но вовремя останавливается, чтобы не поднимать шум, и шипит. Позже Сынмин немного смягчается и снова спрашивает:              — Ладно. Как работает эта логика?              — Он впечатлился площадкой, твоим испуганным лицом…              — Да ничего не… — пытается вставить Сынмин, но Хёнджин даже не запинается.              — Моими удобными руками. Ну, это ты и сам знаешь. Наплакался, поел. И наконец, сейчас время дневного сна, а он ещё совсем мелкий — уложить можно без боя.              — А ты не мог ограничиться только последним?              — Точно нет, — мотает головой Хёнджин.              Он останавливает коляску, придерживая ладонью руку Сынмина, вытаскивает пелёнку из корзины внизу и аккуратно накрывает ребёнка.              — Жарко же.              — Это тебе жарко. А он спит, — говорит Хёнджин. — Ты никогда не задумывался, почему всегда просыпаешься под одеялом?              Сынмин не знает, что ответить. Он и связь-то не до конца уловил.              — А ты задумайся, как ты так технично умудряешься укрыться, не просыпаясь, — отвечает на молчание Хёнджин.              После небольшой паузы Сынмин недоверчиво спрашивает:              — С чего это ты такой заботливый?              — Ага, сдался ты мне, — отвечает Хёнджин, задирая подбородок, пока подбирает края, чтобы они не волочились по полу. — Не собираюсь выделять часть общего бюджета на лекарства. Пойдём.              Кажется, абсолютно всё вокруг лоснится. Листья широкой кистью вымазаны тёмно-зелёной масляной краской и светло-жёлтой юной жизнью. Тротуар выстлан затёртым махровым ковролином, по которому когда-то рассыпали глиттер, и теперь он подмигивает всем, кто вглядывается слишком сильно.              Хёнджин вдруг переводит взгляд на Сынмина и наклоняет голову набок. Какое-то время рассматривает его лицо и обходит стороной презрительный взгляд, которым тот пытается заставить отвернуться. Хёнджин лукаво улыбается:              — Знаешь, я провёл параллель. Ты, когда поздно приходишь домой, после ужина так же отрубаешься. Только прям у меня в руках.              — Ой, завались, — шипит Сынмин и отворачивается сам.              А про себя краснеет. То ли от стыда (его сравнили с годовалым ребёнком!), то ли от воспоминаний (правда же засыпает так каждый раз). Странно, что спустя столько лет способность смущаться вообще работает. Наверное, так только летом бывает, но вряд ли он проверит это снова: за ещё одну подобную выходку Хёнджин сам сколотит ему гроб. Сынмин об этом не думает.              Он вообще ни о чём думает. Сейчас он — одно глубокое, обострённое чувство. Он ощущает, как отдаётся в руки лета-детства, как теряется в безразмерной кладовой природы-колдуньи, как тонет в глазах-омутах чьего-то творения. Творения многоликого: зрение, слух, обоняние, осязание — всё принадлежит ему. А слева — ещё одно чувство, только воплощённое в человека. И вот его Сынмин называет только раз в год или чуть чаще — примерно никогда.              А потом — непонятно, в какой момент — он чувствует ещё и что-то мягкое и горячее.              — Фу, почему они такие мокрые? — кривится Хёнджин и переплетает их пальцы, покрепче сжимая ладонь Сынмина.              — У тебя не лучше.              Сынмин не замечает, что они так и доходят до парковки — со сцепленными руками, как школьники.              Им невероятно повезло, что машина всё это время стояла в тени, но даже несмотря на это, внутри разве что пластик не пузырится. Хёнджин по очереди открывает все двери, чтобы салон перестал напоминать филиал ада.              — Посади его в кресло, а я оплачу парковку и сложу коляску.              — Классно ты это придумал, — шипит Хёнджин и начинает оценивать, с какой стороны подступиться.              Сынмин возвращается, уже быстрее разбирается с коляской и замечает Хёнджина — согнутого в три погибели, сосредоточенного и похожего на беспомощного котёнка. И Сынмин так долго наблюдает за этой картиной, что ему даже становится жаль бедолагу.              — Помочь?              Хёнджин вздрагивает и слегка ударяется головой: видимо, слишком увлёкся процессом. Он выползает и расстроенно отвечает:              — Да. Кто вообще придумал такие ремни?              — Те, кому не всё равно на безопасность, — Сынмин говорит это как прописную истину и распутывает то, что наворотил Хёнджин. У него это даже как-то забавно получилось, причудливо.              — Узел из пяти ремней не обезопасит меня от нервного срыва.              — Ты не настолько важен, чтобы кто-то думал о твоей безопасности.              Хёнджин фыркает и прислоняется спиной к машине, демонстративно-обиженно скрещивая руки на груди.              — Джинни, — тихо начинает Сынмин, разгибаясь и захлопывая дверцу, — спасибо, что поехал.              Тот усмехается, а потом тычет ему в грудь, смотрит исподлобья и заговорщически уверяет:              — Это была одноразовая акция.              — Может, я могу уже сегодня расплатиться за помощь? — Сынмин пародирует его нынешний тон и утреннюю улыбку, а потом кивает на заднее сидение: — После того, как отдадим его Сумин.              — М-м, возможно, — раздумывает Хёнджин и разглаживает на нём футболку. — Отвези меня домой.              — Я? Ты же не доверяешь мне машину.              — Ты. Меня, — медленно повторяет тот. — Отвези.              Хочется выкрутить кондиционер примерно на абсолютный ноль, но, вспоминая слова Хёнджина, Сынмин выравнивает градус на среднем значении. Голос по радио объявляет следующую композицию — «Don’t Dream It’s Over» в исполнении The Heart And The Heart. Мелодия прохладнее, чем воздух, поэтому она сползает по панелям, соскальзывает с кнопок и оседает где-то внизу, и оттого звучит как что-то очень далёкое. Как сон.              — Они сегодня только твои песни крутят, — хмыкает Сынмин.              — Мгм, — глухо отзывается Хёнджин.              Над асфальтом плывёт реальность, нарисованная гуашью. Под небом копится изнурённость.              — Джинни, правда, спасибо, — начинает Сынмин и чуть крепче сжимает пальцы на руле. — Знаешь, когда ты играл с Тэсаном там, на площадке, я как-то неудачно посмотрел на тебя и вспомнил, почему мы до сих пор вместе, — он останавливается и выдыхает: — Потому что ты придурок и потому что я люблю тебя.              Сынмин замолкает и ждёт что-то вроде смеха или удивления. Они так всё время — они так любят. Один на двоих ненормальный способ выражать чувства. Им ни с кем не было бы так хорошо, как друг с другом, потому что они понимают, что на самом деле стоит за каждой саркастичной фразой.              Но в ответ Сынмин слышит только тишину. Подслеповатую и сопящую. Он поворачивается и видит уснувшего Хёнджина. А в зеркале заднего вида — спящего племянника. Даже позы немного похожи.              Сынмин улыбается.