Nightmare.

      Красные всполохи молний, пепельная крошка на плечи и дикий визг летучих тварей, который никогда и ни с чем не спутаешь, стоит услышать лишь однажды. Девушка бежала сломя голову, неслась так, словно от этого зависела судьба всего мира, а на деле — лишь одного человека. Из ее глаз ручьями текли кровавые слезы, голос уже был сорван до состояния не возврата. Рухнула на землю, разбивая колени в кровь, закрывая его своей спиной. Твари вгрызаются в тело, но она может лишь хныкать и хрипеть в немом вопле. Кожистые тяжелые трупы валятся сверху, как град, больно колотят по кровоточащим ребрам, разорванным в клочья лопаткам. Ее трясет. От боли и слез, от страха и шока. В его глазах застыли влага и выражение ужаса, которое ничто больше не способно вытеснить. Она пытается его реанимировать. Все, чему раньше учили, идет в ход, но не помогает. Его губы совсем холодные словно состоят изо льда и снега. На языке металл и горечь, глаза уже ничего не видят из-за нескончаемых соленых потоков. Сзади слышится голос Дастина, так глухо, будто он шепчет откуда-то из другого мира. С их стороны. С той, где они были самыми счастливыми людьми на свете.       Падает на его грудь, прячет лицо в грязные складки изорванной ткани. Она проведет тут остаток своих дней. Никогда его не бросит. Она не сдержала свое обещание и хочется умереть сию же секунду от осознания того, что не спасла, подвела, обманула, сама того не желая. Чужие руки пытаются оттащить ее назад, но она лишь отчаянно хватается за него, понимая, что будь он жив, ему было бы больно. Но сейчас это уже не имеет значения. Значение имеет лишь то, что больше никогда не произойдет. Они никогда не поделят на двоих сигарету, никогда не будут вновь смотреть на звезды. Он больше не сыграет ей на гитаре, не отчитает за выбор парфюма, слишком сладкого и удушающего на его вкус. Никогда больше не украдет у нее из сумки жвачку, чтобы на весь класс не перло перегаром. Не тряхнет кудрявой гривой, не оглушит заразительным хохотом. Не приласкает, не согреет. Больше никогда...       — Надо срочно уходить! — голос мальца срывается из-за рыданий, он все еще трясет ее, будто в тщетной попытке вернуть к реальности. А она сходит с ума. Так стремительно, хоть и успевает сама этому удивиться, но лишь на долю мгновения. Ей вдруг кажется, что она слышит иронию и издевку, произнесенную его бархатным шепотом. Кажется, что слышит упрек, ничем не прикрытый и вполне справедливый. Он не должен был погибнуть. Уж лучше бы она умерла.       Раскаты грома заставляют вздрогнуть еще раз и сжаться, обнимая его так крепко, как она, наверное, никогда не обнимала его при жизни, о чем сейчас безумно жалела. Сзади слышится чужой топот, взволнованные голоса, в которых уже нашли свое место осознание и ужас. Чужие руки больно хватают ее и отрывают от земли, заставляя выпустить из рук самое драгоценное. Все, что от него осталось. Девушка вопит бешеной фурией, колотит человека по спине, по плечам, вырывается изо всех оставшихся сил. В какой-то момент удается, и она снова падает на землю, тут же предпринимая попытку убежать обратно, вернуться к нему, но тщетно. Ее снова хватают и уносят, его неподвижная фигура тает на глазах, все дальше и дальше. Она оставила там свое сердце. Свое счастье, свое будущее. Всю свою жизнь.       Ее отпускают лишь тогда, когда они все уже на другой стороне. Покидают трейлер, когда-то ощущавшийся ей родным домом, ныне пустой и развалившийся на куски. Она плетется вперед, садится на землю там, где лежал он. Только не в этом мире, в другом. Рыдает, вырывая сочащуюся ароматным соком траву, больно режущую кожу меж мягкими пальцами, прижимается лбом к холодной земле и та дрожит, словно отголоски ее боли, что способны расколоть всю планету пополам.       С громким глубоким вздохом, она поднимается с подушек, хватается за лицо, кричит, пряча ладонями слезы. Воздуха в легких почти нет, холодными ручьями пот стекает по сгорбленной спине. За дверью слышится торопливая поступь шагов. Распахивается со скрипом, впуская внутрь тусклый свет коридора. Девушка чувствует, как балансирует на грани безумия, сжимается, словно готовится принять на себя чужие удары, скулит умирающим зверем. Чужие руки крепко обнимают за плечи, она не понимает, собственная ли дрожь пробивает ослабевшее тело или это другой человек пытается ее растрясти. Сухими губами жадно припадает к стакану воды, услужливо наполненного другом и поднесенному к ее устам. Хватается за сигарету, как за хрупкую соломинку, которая каким-то образом должна ее спасти, но не спасает. Воздуха все еще не хватает, в глазах рябит, горечь с кончика языка никуда не уходит. Джонатан что-то говорит, но она не понимает ни слова, хватает себя за голову, едва не вырывая длинные волосы, и продолжает рыдать. Внутри лишь липкий всепоглощающий ужас. Лилит не понимает, что реально, а что — нет. Глотает лекарства, что Байерс заставляет ее пить, проваливается в сон. На этот раз не видит ничего.       Яркие солнечные лучи больно бьют по глазам, открывать их совсем не хотелось, но пришлось. Каждое утро приходилось. Садится в постели, неосознанно шарит подслеповатым взглядом вокруг и натыкается на нечто, чего вечером в этой белой, словно больничная палата, комнате не было. Лохматые темные кудри. Слегка приоткрытый рот, плотно закрытые глаза и едва дрожащие ресницы. Сползает с влажной постели утягивая за собой одеяло, подползает к нему и легко дотрагивается до чужой щеки кончиками пальцев. Пытается осознать, правда ли это. Теплая. Щека теплая, лицо слегка дергается от чужого касания, едва заметно, едва ощутимо. Подбирается еще ближе, прижимается ухом к груди и слышит. Тук-тук, тук-тук. Сердце его бьется. Дыхание ровное, спокойное. Из нее будто вынимают позвоночник, все косточки до единой. Тело становится ватным, девушка прячет лицо в его футболку, сворачивается комочком, натягивая одеяло так высоко, что оно становится коконом. Душным и пахнущим затхлостью. А еще его одеколоном. Лилит не в состоянии сдержать рыданий, сжимает его еле-еле, потому что сил в руках не осталось. Дрожит, будто ее выбросили голой на улицу в самый разгар зимней стужи. Соленые дорожки щиплют кожу, впитываются в черную ткань, она всхлипывает. Попытки вернуть самообладание терпят крах и потому она больше не сдерживается. Позволяет истерике завладеть собой, вытеснить из головы все, что в ней могло бы появиться. Все, кроме его имени. Считает удары чужого сердца, гулкие, размеренные. Только они помогают поймать спокойствие, словно дикую птицу за хвост. И вдруг ощущает, как его руки крепко сжимают ее в кольцо. Стук в его груди становится быстрее, с ее губ срывается тонкий писк, воздух покидает легкие.       — Эдди... — произносит она. Все это было лишь жутким кошмаром. Ее возлюбленный жив. Он рядом и никогда ее не отпустит.