Тщательный подбор слов

Пальцы сжимают перо. С такой силой, что кожа кажется неестественно-бледной, совсем белой. Буквы на бумаге выходят неровными, линии изгибаются, налезают друг на друга, бесцеремонно выдавая весь букет чувств, скрывающийся внутри. Это всё из-за трясущихся рук: трудно писать красиво и хорошо, когда кисти колотит мелкая дрожь.       Лист мнётся, превращаясь в плотный шар, состоящий из одних только изломов, скрывающих неудачные мысли. Прощальное письмо не должно быть таким. Беспокойным и жалким, показывающим сожаление, в котором Ивану сложно признаться себе самому. Любовь — бескорыстное чувство. Это самоотдача и благородство, от которой должно появляться уютное и приятное тепло где-то в груди. Словно лёгкие омывает горячей водой. Но сейчас почему-то в желудке тянет и крутит. По внутренностям растекается вязкая жижа, вызывающая холодок и мурашки, пробегающие по спине. Даже кожа на ладонях ощущается отвратительно-липкой из-за выступающего на ней пота, остающегося влажными неряшливыми буграми на каждом листке бумаги.       Это последний — наверняка — разговор с сестрой, а подобрать слова оказывается так сложно, что хочется выть. Грызть от досады костяшки, часто-часто моргая, чтобы удержать слёзы, вызывающие жгучую резь в глазах. И ведь это собственное решение. Благородное, показывающее всю искренность и глубину нежных чувств. В конце концов, бросить дорогого сердцу человека в беде было недопустимо и невозможно. И вся эта внутренняя боль, обнажающая уродливую двойственность человеческой натуры, лишь скребётся в душе досадой, оставляя на самолюбии глубокие и кровоточащие следы.       Вот и вся правда. Без каких-то прикрас. Отдать свою жизнь, даже спасая кого-то родного, страшно и тяжело. Это ведь всяко конец… может быть, и не сразу, но мучительная смерть — закономерный финал, так и просящийся на страницы собственной книги. Из владений Кощея, мрачного замка, угнетающего роскошью и красотой, выхода нет. А перед этим придётся ещё пострадать, отбросив гордость куда подальше, чтобы и вовсе её не вспоминать. Позволить случиться такому, что не могло присниться и в страшном сне.       Ужас приходит закономерно. Располагается по-хозяйски, не спрашивая никого. Чьё-то мнение для него неважно, так что он просто усаживается и любуется развернувшейся перед глазами картиной, лениво потягиваясь и зевая широко-широко. Упивается властью, распространяя влияние: вот и даже простое письмо не получается написать как надо.       Нужно подобрать слова, чтобы они звучали… добро. Приятно. Чтобы за ними не читался упрёк, который на самом деле нигде и не вложен. Чтобы каждое предложение казалось храбрым, а не вышло похожим на отчаянный плач загнанного в угол котёнка. Лучше уж вообще никак, чем отдать сестре что-то такое глупое, неправильное и показывающее слишком правдивые вещи. Не дай боже ещё почувствует себя виноватой и начнёт убиваться до скончания дней, думая, что сгубила брата.       Это в любом случае не её вина. Не её выбор. И не её условия.       На новой, девственно-чистой бумаге расползается крупная чернильная клякса. Растекается ближе к краю. Нехорошо. Скоро уже будет не на чем писать, да и за уже совершённые траты понятно, что никто не захочет погладить по голове. Саму-то возможность отправить письмо пришлось вымаливать слёзно, рассчитывая на жалость. Удивительно даже, что это что-то дало: Кощей кажется застывшей, ледяной статуей злобы, жестокости и безразличия. Тронь такого, и рука покроется корочкой льда. Или случится её что похуже…       Хотя попрощаться он всё-таки разрешил.       Иван помнит, как стоял на коленях. Там, в большом зале. Его притащила огромная серокожая тварь с торчащими из пасти клыками. Имя её в памяти не отложилось, зато здоровые и мощные руки, с лёгкостью тащившие по жёстким каменным плитам пола, отпечатались в воспоминаниях навсегда.       Маленький, уязвимый и хрупкий, он казался песчинкой, слабым созданием, застывшим перед лицом ужасающих монстров. Просто потому, что был человеком. Без каких-то особых способностей, магии или бессмертия. Один жест мог лишить его жизни, рана заставить мучительно страдать и угасать…       Он сидел, стараясь сохранить на лице маску спокойствия и отваги. Не дрогнуть ни одним мускулом и не показать сковывающий всё нутро липкий и тягучий страх. Ярость, негодование, что угодно, но только не немощь, от которой противно слабеют колени. Чтобы в молчании оставить за собой последнее слово. Не проиграть незримую битву: здесь, стоило только ступить в жуткие и мрачные владения нечисти, ещё за пределами замка, тело словно оглаживали десятки рук. Прикосновения пальцев застывали на коже, пытались прорвать её нежный слой и проникнуть чуть дальше. Раскрошить с силой кости, чтобы безжалостно выпотрошить.       Описать сложно. И, может, это вовсе лишь омерзительный плод разыгравшегося воображения. Но атмосфера вокруг давила, сжимала в тиски и пыталась лишить последних остатков воли. Впрочем, именно так и должно выглядеть царство любого монстра, которого мечтает изничтожить каждый горделивый мелкий мальчишка, наслушавшись страшных сказок от матери или своих друзей.       Иван помнит, что сил не хватало поднять глаза. Увидеть, что действительно находилось там перед ним. Тошнота подбиралась к горлу, застревая удушающим комом, а кишки в животе скручивало узлом. Кощей представлялся ему чем-то воистину жутким: гремящей костями тварью, с которой облезла кожа, может, оставшись где-то гниющими и разлагающимися кусками. Одно только имя порождало в фантазиях видения чернеющих пустотой глазниц и зубов, уже не скрытых губами.       Раньше, ещё до прихода сюда, такие картинки вызывали дрожь, смешанную с пробивающимся наружу смехом. Всё-таки, должна же быть хоть какая-то справедливость в жизни? Если кто-то получает в свои загребущие руки бессмертие, то он… хотя бы должен выглядеть страшно. Чтобы было понятно, что у всего имеется своя собственная цена.       Поэтому, детьми собираясь с сестрой и Серёжей в тереме, они иногда баловались, выдумывая всякие небылицы. Пугали друг друга страшилками, заполняющими тёмные вечера мрачными образами различных созданий, выползающих со страниц услышанных некогда от других легенд. Или и вовсе прямо из их светлых детских голов.       Кощей — страшная нечисть, обитающая где-то там… далеко, но одновременно близко — с годами обрастал деталями и становился всё гаже. Даже тогда, когда они уже не собирались, чтобы выдумками скрасить свободное время, человеческий силуэт съёживался и плавился сползающей с костей кожей. Розоватые лоскуты мяса гнили, превращаясь в ненормальную маску. Отходили слоями, будто с подарка спадала праздничная обёртка, сохраняющая под собой интригу. Но здесь это было не так: под ошмётками воспалённой плоти нет волшебства, только белые кости.       Глаза растекались, оставляя после себя пустоту. Дёсны во рту следовали примеру кожи и тоже отмирали, обнажая неровные ряды зубов, выталкивающих друг друга, как овощи, посаженные слижком близко друг к другу. И вот это чудовище, изверг, обманувший законы природы за собственную неуязвимость, в воображении крючил пальцы, стеная и плача по безвозвратно ушедшей людской красоте.       Иван помнит, как всё-таки был вынужден посмотреть. Миг, тянущее чувство в желудке. Внутри всё оборвалось. Но раз, и дальше не произошло уже ничего. Впереди не наблюдалось никакого невообразимого монстра. Пустых глазниц или смердящих гнилью лоскутов плоти, висящих на желтеющих из-за времени костях подобно рваной накидке.       Именно так всё и произошло. Быстро, просто и удивительно. Даже закричать бы не вышло, как образ уже отложился где-то под покровом светлых кудряшек.       Кощей скорее напоминал человека. Кожа, взгляд и жуткие когти на тонких и длинных пальцах раскрывали чудовищный и несправедливый обман. Но это было вовсе не что-то гадкое до тошноты, и вопреки всей сложившейся ситуации образ завораживал своей грациозностью и красотой. Скучающий взгляд с вкраплениями презрения и самодовольства. Губы, искажающиеся в ехидной ухмылке. И чарующий шёлк длинных волос.       На самом деле, так даже хуже. Сколько существует историй, в которых монстры строят из себя людей, заманивая в ловушку глупцов?       Иван дёргает головой, сбрасывая с себя пелену тяжких мыслей. Лист на столе по-прежнему пуст, не считая неряшливой кляксы, уже начинающей подсыхать. Можно использовать как черновик… очевидное решение приходит так поздно, вызывая досаду. Что, если не хватит бумаги? Так и не получится попрощаться с сестрой? Последний шанс прикоснуться к чему-то близкому и важному сердцу ускользнёт прямо сквозь пальцы?       Перо выводит слова. Неровные, нервные. Даёт эмоциям жизнь физическую, и дело тут вовсе не в смысле написанного, хотя и в нём скрывается много всего.       Нужно извлечь из-под вороха страха и волнения что-то нежное, чуткое. Коснуться его, чтобы заглушить всё остальное. Образ сестры, из окна кажущейся маленькой и хрупкой фигуркой, воскресает перед глазами. Лошадь увозит её прочь, небольшой разговор... проходит так мало времени, а кажется, что минула целая вечность. Каждый новый удар сердце в золотом замке-клетке невыносим.       Но всё это не просто так. Иван поджимает губы, жмурит глаза. Безопасность сестры — ценность, куда дороже свободы или золота всего мира. Но мучиться и страдать всё равно страшно. Невыносимо, так что решимости где-то внутри остаётся так мало… она съёживается в комок, хотя и не исчезает. Теплится, заставляя втягивать носом воздух. Организм держится, лёгкие перерабатывают полученный кислород. Веки опускаются и поднимаются, снова и снова. Руки по-прежнему мокрые и влажны из-за пота.       Иван крепче стискивает перо. Говорит себе: «я продержусь». Преодолеет мерзкую дрожь в конечностях и научится смотреть Кощею спокойно в лицо, не нуждаясь в фальшивой маске. Вопреки всему сможет выжить, а затем перегрызёт глотку каждой вставшей на пути нечестивой твари. Ради себя. Ради сестры.       Слова на новом листке, переходящие туда из черновика, выглядят твёрже. Буквы не кажутся сборищем кривых линий, налезающих друг на друга. Кисть уже не трясётся, пытаясь отправить кому-то беззвучную зашифрованную мольбу. Липкое чувство страха всё ещё сворачивается паразитом где-то внутри, но больше не жалит так сильно, что глаза едва не слезятся. Затихает, позволяя расправить грудь и выпрямить спину.       Собственные решения нужно гордо доводить до конца.