ромашковое поле

уставший вздох опускается на дорогу у первой попавшейся автомойки. он блуждает по холодному асфальту, поднимается выше, находя своё место в букете полевых цветов, что сжался под давлением дрожащих пальцев. кюбин приваливается спиной к стене, крутя в руках уже засохшие растения, лепестки которых вот-вот сорвутся со стебля и улетят вместе с надеждой, которую парень оставил в поле, собирая их с выступающей на губах улыбкой. воздух в лёгких кажется слишком тяжёлым, таким, который откашливается с трудом, будто в тканях спутались ромашки. откашлять бы их, да вот встали поперёк горла и ни туда, ни обратно не лезут. вывернул бы тело наизнанку, только вот букет отпускать совсем не хочется. красивый. опустевшие улицы болтают много, но всё без толку. кюбин старается подслушать, о чём шепчутся изредка проезжающие машины, но они своим бормотанием только напоминают о тяжести в лёгких. всё-таки заболел. знакомые шаги мягко приближаются. кюбин даже не смотрит в их сторону, потому что прекрасно знает их владельца. лапы переставляет по-кошачьи и еле слышно мурлыкает только рики. кюбин не пытается выдавить приветливую улыбку, только сосредотачивает взгляд на муравье, ползущему по ромашке в руках. наверняка он заберётся и в горло. — ты неудачник, кюбин. рики хихикает, рассматривая букет. он единственный знает о человеке, которому кюбин собирался признаться. рики можно доверять, пусть и с натяжкой, с которой тот потом будет отпускать ядовитые шутки. — она просто закрыла передо мной дверь, — игнорируя бутоны, неумолимо рвущиеся наружу, кюбин выдавливает из себя слова. — неужели я настолько неприятный? смех затихает. кюбин впервые смотрит на рики. а тот впервые не смотрит на него. — она тебя не достойна, — он бегает глазами по проезжей части, где на ветру гуляет пустой пакет. — не забивай голову. — хуже, — кюбин улыбается. — я забил лёгкие. рики подхватывает губами поток воздуха. пакет уносится в открытую дверь автомойки. — она любит ромашки. цветы всё-таки выбираются наружу. кюбин впервые откашливает смятые бутоны, сжимая букет в руке ещё сильнее. горло дерёт и распирает, будто из лёгких собирается вырваться целое ромашковое поле. рики закашливается от испуга. или не от него. он сжимает плечо кюбина, когда отворачивается, чтобы выпустить несколько ландышей. — а ты любишь… вот этих малышат, — с нервной ухмылкой рики чистым кроссовком пинает бутоны ближе к стене мойки. на асфальте остаются только капли крови. они встречаются взглядами. кюбин задерживает и без того тяжёлое дыхание, губа его дёргается. рики с этого как обычно смеётся, щёлкая друга по носу, но не находит в нём ответного веселья. кажется, сейчас становится вообще не смешно. кюбин роняет букет. — ландыши ядовитые, — он хватается за щёки рики и пытается раздвинуть другу челюсть, но тот противится. шэнь касается чужих локтей, слабо их поглаживая, и внутри у него наверняка желудок меняется местами с печенью, а сердце стучится о стенки скелета. только лёгкие с цветущими в них ландышами остаются на месте. — значит, умру быстрее, — говорит так, будто в этом нет ничего такого страшного. он просто задохнётся в любимых цветах кюбина чуть раньше, чем следовало бы. — не придётся откашливать букеты. не доживу до них. — ты совсем дурак? рики, конечно же, кивает. кюбин забывает о том, что умрёт не один шэнь. ромашки оставляют семена на дне лёгких и он даже чувствует, как те начинают прорастать, выбираться из оболочек и обнимать стенки органа. наверняка они будут стеблями путаться между собой и связываться, выходя наружу целыми композициями, но кюбину крайне всё равно, пока это её любимые цветы. ему, однако, совсем не всё равно, когда лучший друг кашляет его любимыми ландышами. — мне жаль. прости, рики, мне так жаль, — он опускает руки на плечи и тянется за объятиями, но рики упирается ладонями в грудь кюбина. чувствует, что сердце бьётся волнительно, но не от любви. лёгкие бурлят как раз из-за неё. иронично. никого не будет рядом, когда рики опустится в холодную ванную, чтобы умереть, по крайней мере, не так жалко. когда ландыши будут отравлять воду, покончив с организмом раз и навсегда, а кровь окрасит всё в розоватый цвет. когда запах железа будет пробиваться в нос рики, откинувшего голову на бортик с резиновыми уточками, покрывшимися плесенью изнутри, вторя своему хозяину. и когда кюбин ворвётся в комнату с кровавым лепестком ромашки на губах. по истине красивая безвыходная ситуация.