ты не уйдёшь

между тысячелетиями, цикличности жизни, пережив царей и престол, забывая суть бытия, теряя смыслы в подобиях и понятие слов, только ты останешься - моя кровь, моя плоть, моя наречённая боль, прикосновением руки к тому, что ушло с затопленных берегов; в звоне стали, в молитвах переплавленных церковных свечей, в исповеди перед миром, чувствуя его терпкую соль, в тех слезах, что немо падают в ладони, в истерии речей, и когда ты давно не будешь и даже самой собой…; в безразличном, сводящим с ума, заражаясь бредом, тоской, горячкой ума, агонией, что захватит пламенем чердаки, остовом домов, где мы были снегом, покрываясь золой, на разрушенном, сгоревшем, развеянным вопреки; ты не уйдёшь, если память сотрёт вдруг всех «нас», если обрушатся звезды и земля вновь обратится в воду, ты не уйдешь даже с окаёмки застывших глаз, что последнее будет посвящено шёлковому небосводу; как сбивались пути, плутали леса, утягивали урёмные тропы, шептались страхом прямо в затылок, клали в степи, как бы не заблудились, не выли внутри пусто́ты, все приведёт к началу, к колющему «сохрани…»: сохрани навсегда, даже если это лишь дрожь твоей кисти, штрихи и заметки, внезапная остановка, потёртый с годами крест, можно жить так, зная адептов всех засекреченных истин, но ты - вживленный по венам выработанный рефлекс; разбивать кулаки о стены, просить что-то высшее, выжигать больное, принимать как есть, простить, уйти, может и отсидеться где-то в углу, умоляя на коленях это когда-то родное: «я схороню, но там, под железной бронёй своего бездыханного сердца», и может, станет чуть тише, заглушая белым шипящим шумом, твои чувства все же уснут на дни, возможно, года и столетия, но придёт та ночь, именно ночь, когда в ней очнёшься испугом, ощутив вновь эту знакомую боль в глубинах её предсердия…