we fell in love in october

С октябрём в город проник холод. Он осторожно ступал по вымощенным камнем улицам, приминал уставшую траву и украшал инеем золотистые листья клёна. Холод пробирался под тонкие толстовки старшеклассников, царапал за щёки уставших студентов и кусал носы веселящихся детей. За холодом всегда неизменно приходил мороз, а там уже стучала в дверь зима, но сейчас ещё можно было насладиться тишиной утренних часов, искрящимися лучами заходящего красного солнца на начищенном паркете колледжа и бликами в тонких стёклах. Под небо устремляется тёмный дым от горящих костров и едкая струйка от сигареты, зажатой между пальцев. Ветер слегка колышет кроны красных клёнов, путает волосы на непокрытой макушке. Луз выдыхает ещё раз и прячет шею в отвороте полинявшей джинсовки и натягивает на пальцы новые вязаные митенки — подарок мамы ко второму учебному году в колледже. Полностью чёрные, из тонкой мягкой пряжи, согревающие руки до локтей и защищающие от посягательств первых заморозков. Вторая такая пара в яркую разноцветную полоску покоится на дне потрёпанного рюкзака, увешанного значками, и ждёт своего часа. У кирпичного крыльца собирается всё больше и больше людей, заполняя собой массивные перила и ступеньки. Тишина сменяется ненавязчивым тихим гулом студентов, пытающихся ухватить последние спокойные секунды перед очередным учебным днём. Луз вдыхает холодный воздух, обжигая лёгкие, и медленно отлепляется от стены. Время утекает безвозвратно, приближая момент неизбежного опоздания и надоедливого брюзжания старого профессора на «несобранное молодое поколение». Лестница кажется нескончаемой, а двери на входе — средневековыми воротами. Так жить — сложно, уживаться со своими мыслями — ещё сложнее. Громкая музыка в наушниках лишь притупляет тяжёлые мысли, заставляя мозг концентрироваться на словах песни и мелодии. Луз благодарит в этом момент весь мир — за изобретение этих самых наушников, за новую музыку, за подаренный Идой на день рождение портативный плеер. Несовременно и странно, но Луз нравится. Она в принципе обожает быть странной: не вписываться в рамки общества и дверные проёмы, носить клетку с полоской в одном образе и сочетать больше трёх цветов в одежде. А ещё мечтать и увлекаться тем, чем многие переболели ещё в добрые четырнадцать лет. Луз почти девятнадцать. Она ненавидит стандарты, кофе без сахара и осуждающие взгляды. Но обожает застревать в своих собственных мирах, курить шоколадные сигареты перед учёбой и представлять себя героиней подросткового кино. Звонок противной трелью растекается по коридорам и Луз ловко просачивается в последний момент в кабинет, прикрывая за собой дверь и усаживаясь на задний ряд, где уже успела разложиться Уиллоу и тихо сопел лицом в стол Гус. Луз кротко улыбается, приветствуя друзей, и старается как можно тише достать вещи из звенящего значками и брелоками рюкзака.       — Что такое, Луз? Ты сегодня пришла почти что вовремя. Нам ждать снега к вечеру? — шепчет на ухо Уиллоу, пригибаясь ниже и хихикая. На пухлых щёчках появляются ямочки, а волосы, убранные в 2 хвостика, колышутся от каждого движения. Луз прыскает в ответ, тыча в бока подругу и также тихо отвечает:       — Сегодня по доброте душевной меня подбросила Ида, поэтому не пришлось плестись автобусами в такую рань.       — Сигареты тоже она тебе подбросила? — спрашивает Уиллоу, вытаскивая из кармана чужой куртки помятую пачку.       — Отдай! — с громким шёпотом Луз идёт в атаку, пытаясь перехватить из рук подруги коробок, но лишь хватает ладонями воздух. Преподаватель многозначительно кашляет и смотрит в их сторону, заставляя затихнуть и хотя бы принять заинтересованный в учёбе вид. Луз пыхтит и однозначно смотрит на Уиллоу. Та лишь улыбается хитро и, забрав из пачки парочку сигарет, отдаёт её законной владелице. — Ты по миру меня так пустишь, Парк.       — Я забочусь о твоём здоровье, — наигранно обеспокоенно тянет девушка и переводит своё внимание на конспект в тетради, а Луз снова остаётся наедине со своими мыслями. Монотонная речь преподавателя по естествознанию её ничуть не увлекает, в отличие от подруги, за долю секунды погрузившейся в материал лекции. Луз иногда искренне завидует Уиллоу. Та ей кажется осознанной, приземлённой, крепко стоящей на ногах. Уиллоу нравится учиться и гулять в пятницу с друзьями, шарахаясь по тёмным улицам Грейвсфилда. Она знает, чего хочет в своём обозримом будущем и маленькими шагами идёт к своим целям. Луз знает, что за эти стальным стержнем и уверенностью стоят долгие годы работы над собой и собственноручного вытягивания из ямы саморазрушения. Но всё равно — завидует. Укладывая голову на неубранный с парты рюкзак, Луз устремляет взор в сияющее от солнца окно. С третьего этажа открывается отличный вид на ещё неубранный от опавших листьев дворик и начинающийся за его пределами лес. Золотистые и красные кроны деревьев смешаны с тонкими шпилями тёмнозелёных сосен, изогнутые ветви кажутся абсолютно чёрными, напоминающие когти злой ведьмы. Луз мысленно усмехается этому сравнению, заставляя Уиллоу мельком взглянуть на себя. У ведьмы, что она знает, тонкая и бледная, почти что сияющая, кожа с кружевными изгибами фиолетовых вен. Аккуратные аристократичные пальцы с виднеющимися костяшками и узкими запястьями. У неё волосы завиваются на концах в дождливые дни, одежда всегда в белой кошачьей шерсти, а глаза похожи на два горящих янтаря. «Тоже словно кошачьи» — проносится в мыслях Луз. Душу греет воспоминание о девушке, живущей глубоко в лесу, как можно дальше от людских глаз и не выходящей в город ни под каким предлогом. О её маленьком, тёплом домишке, где постоянно пахнет странными травами и настоями, а шкафы заполнены перевязанными свитками, старыми фолиантами и мелкими исписанными блокнотами. О её осторожных касаниях к ладоням Луз, первых робких объятиях и впервые за долгое время открывшейся хоть кому-то душе.       — Я чувствую, как что-то очень сильно бьётся между рёбер, когда я смотрю на тебя. Когда ты обнимаешь меня, говоришь со мной и дышишь одним воздухом. У меня уже давно нет сердца, но будь оно, то я бы сразу отдала тебе его, — так сказала в ту ночь Эмити, обнимая Луз в темноте крохотного чулана под сверкающим светом луны. Луз не испытывает ни малейшего сожаления, украдкой выходя из дверей колледжа и тихо пробираясь к главным воротам. Всё равно учёба для неё — как ком в горле, а друзья любезно соглашаются прикрывать её из раза в раз. Лишь Уиллоу наблюдает за ней всё сильнее, но ничего говорит, тихо вздыхая и продолжая улыбаться. Листья под ногами разлетаются потрясающе, кружась в незамысловатом хороводе и искрясь под пристальными солнечными лучами — ещё греющими щёки, но слабеющими с каждым днём. Луз подставляет лицо под эти тёплые касания, ресницами ловит мимолётные дуновения ветра, а руки сильнее пряча в теплоте карманов. Улицы города необыкновенно тихие в этот час, но слух девушки всё равно улавливает — хоть и не с первого раза — тихий стук дятла по дереву, копошение парочки воробьёв в сухих зарослях кустарника и перешёптывание ветра где-то далеко в выси. После знакомства с кое-кем конкретным Луз стала намного чувствительнее и внимательнее к тому, то её окружает. Миновав главную дорогу и обогнув учебный двор, дабы не быть пойманной с поличным, Луз выходит к лесной дорожке, медленно переходящей в узкую тропинку, заметную лишь благодаря тут и там примятым травам. Деревья приветствуют её осторожными касаниями по рукам и лицу, касаясь листьями макушки и хватая за капюшон. С каждый шагом чаща становится всё гуще, а кроны над головой смыкаются сильнее, образуя узкий тоннель. Луз осторожно отодвигает ветки, пробираясь дальше и пригибаясь всё ниже и ниже. Когда лучи почти перестают касаться земли, она, наконец-то, натыкается на еловые заросли. Тяжёлые и мощные ветки сосен неприятно колют лицо и ладони, но позволяют выпрямиться и не продвигаться почти что ползком. Луз близко. Еловые лапы расступаются, открывая вид на узкую тропинку, петляющую между крепких стволов деревьев. Солнечный свет еле-еле касается холодной земли, укрытой мягкими, пожелтевшими иголками. Чернозём приятно проминается под ногами. ведя за собой девушку всё дальше и дальше. Теперь уже не она хозяйка положения. В воздухе к стандартному запаху хвои и перегнивших трав добавляется тонкий аромат дыма и горящих где-то вдалеке благовоний. Сердце радостно трепещет, гулко стучит в груди, отдаваясь вибрациями до кончиков пальцев. Луз ускоряет ход и, наконец, выходит к небольшой опушке, где под ворохом листьев и мха скрыта низкая землянка с узкой почерневшей трубой. Тонкие стёкла дрожат от налетающего порывами ветра, уносящего в глушь последние следы присутствия живого существа. Луз выдыхает, поправляя лямки рюкзака и ловя ладонями первые капли холодного, осеннего дождя, и в два шага оказывается у низкого входа внутрь. Без стука, без громкого приветствия, так похожего на неё обычную. Лишь осторожно прикрывает деревянную хлипкую дверцу, оставляя у порога испачканные в земле ботинки, и пробирается внутрь, в самое сердце дома. Наблюдая за копошащейся и явно чем-то обескураженной ведьмой она тихо усаживается в один из углов комнаты и ждёт.       — Дождя сегодня не должно было быть совсем, он мне все планы нарушил, — сокрушается Эмити, наблюдая за бьющимися о стекло крупными каплями и переставляя с места на место бесчисленное количество склянок, пузырьков и баночек, перевязанных тонкими жгутиками и накрытых обрезками ярких тканей. — Я не успела дойти до валежника и забрать приготовленные сборы, не сделала засечки на деревьях, да даже пучки трав просушить не успела! Эмити не признаёт крышки, предпочитая им яркие лоскутки, не понимает приветствий и всегда начинает диалог с чего-то бытового, обыденного для неё. Её жизнь скрыта в глуши лесной чащи, спрятанной далеко-далеко от людских глаз и сосредоточена вокруг древней магии, колдовства и кошки по имени Призрак. Эмити лет больше, чем всему городу и, вероятно, она застала его появление и медленное заселение. Но ни под каким предлогом она не соглашается выйти в него, увидеть людей, населяющих его, пройтись по самым тихим улочкам. Луз так и не узнала, почему. Но ей достаточно того, что Эмити стала доверять ей — человеку из города. Их знакомство — история удивительная. Эмити и подумать не могла, что кому-то взбредёт в голову блуждать по таким дебрям леса, куда даже самые отчаянные не суются. А Луз в очередной раз пыталась убежать от самой себя, сдирая руки о ветки в кровь и не заметив мощные корни деревьев, прикрытых насыпью листьев. Она в прямом смысле упала в ноги Эмити, проверяющей свежие звериные норки под деревьями. И хоть первой мыслью было избавиться от той, кто нарушил её покой, Эмити помогла покалеченной Луз и вывела её из чащи, холодно попрощавшись и наказывая никогда больше не возвращаться. Кто же знал, что Луз воспримет это ровно наоборот. И сейчас Луз наблюдает, как Эмити раздражённо пыхтит на силы природы, единственные ей неподвластные, и рвёт в руках мелкие травы. Но она видит, как улыбается Луз, сидя в углу и перебирая в руках ткань рукавов, и не может сдержать кроткой улыбки, едва коснувшейся её губ. И в ту же секунду начинает снова мельтешить по комнате, пугая верную белую кошку, обустроившуюся на деревянном подоконнике. Из рук летят приборы и тряпки, искрятся глаза, и Луз ловит её, утягивая на себя. Сейчас ведьму нужно утихомирить, а то ненароком спалит свою обитель.       — Дождь не будет длиться вечно, а вот твоя хибарка на грани уничтожения, — тихо шепчет куда-то в волосы Луз, прижимая Эмити к себе ближе за тонкую талию и крепко обнимая. Тактильность — ещё одна непонятная для ведьмы вещь, но внезапно полюбившаяся. Потому что только в объятиях Носеды Эмити могла выдохнуть, успокоиться и не думать о том, что ежедневно давит грузом на её хрупкие плечи. Эмити прикрывает глаза, изворачиваясь в чужих руках и обнимая в ответ. Это странно, необычно и нетипично, но Эмити нравится. Нравится ощущать аккуратные касания чужих ладоней к своим волосам и спине, чувствовать, как вздымается чужая грудная клетка при дыхании и бьётся чужое, живое сердце. Бледные пальцы крепче цепляются за джинсовку, ногтями задевая вылезшие нитки и притягивая к себе ближе. Эмити кажется, что она слышит, как бурлит кровь в венах Луз. И точно чувствует, как та тихо, благоговейно выдыхает куда-то в макушку.       — Ты соскучилась. Не вопрос, а констатация факта. Луз научилась читать Эмити без слов — лишь по одним касаниям, взглядам и еле уловимым действиям. И полюбила за её кротость и дикую самоотверженность, хранящуюся там, где раньше было сердце. Эмити в ответ же старается изо всех сил, чтобы не потерять её.       — У меня для тебя есть подарок, — тихо произносит Луз, приподнимаясь на одном локте и притягивая к себе одной рукой звенящий рюкзак. Эмити сияющими глазами наблюдает за звоном значков и крепко сжимает пальцы девушки, продолжающей обнимать её. — Закрой глаза, пожалуйста. Это сюрприз. Луз весело и хитро улыбается, не позволяя заглянуть в тёмное брюхо рюкзака. Ведьма немного упирается, умильно хмуря брови, но в итоге сдаётся, прикрывая глаза и дополнительно пряча их в косой шторке чёлки. Немного пошуршав для приличия, Луз достаёт ту самую пару цвестастых митенок, смиренно дожидавшихся своего часа.       — Подай мне свои руки. Но не открывай глаза! — всё также весело командует Луз, наблюдая как Эмити продолжает хмуриться, борется с самой собой, но лишь тихо выдыхает и, немного поменяв положение, протягивает руки Луз.       — В твои руки я бы отдала и свою жизнь, — почти что шепчет Эмити, дёргаясь от неожиданного касания шерстяной пряжи к своим ладоням. Луз на секунду замирает, всматриваясь в неподвижный профиль девушки. Внутри что-то с треском и звоном разбивается, осколками царапая внутренности, оставляя кровавые рубцы. Ресницы дрожат, а сердце готово вырваться из груди. Вечно обветренные и сухие руки обволакивает мягкая материя, закрывая их почти до локтя и погружая в приятное тепло. Луз держит в своих ладонях чужие, перебирает пальцы, любуется, как тонкие запястья обхватывает разноцветная, плотно связанная пряжа. Эмити всё ещё сидит неподвижно, лишь слегка подёргивая ушами от нетерпения и ожидания.       — Можно мне посмотреть? — спрашивает она, когда Луз подозрительно долго молчит и не двигается.       — Можно, — также тихо отвечает Носеда, — тебе всё можно. Эмити чувствует, как от этих слов вспыхивают щёки и кончики ушей, как внутри что-то неистово трепещет, но находит в себе силы открыть глаза. В землянке стало совсем сумеречно, темнота мягко обволакивает каждый уголок — и их в том числе. Но ведьминское зрение позволяет даже так разглядеть разноцветные, яркие полоски, окутывающие её руки. Эмити видит, как Луз продолжает держать её ладони в своих и смотрит так…       — …как никто никогда прежде.       — Что? — спрашивает Луз, замечая, как горят золотом глаза напротив.       — Ты смотришь на меня так, как никто никогда прежде, — отвечает Эмити. И целует. Едва касаясь бледными губами смуглого лба, обжигая этим невинным касанием и сжигая внутри весь ворох бабочек, оставляя выжженную пустошь и пепелище, на котором разгорается новый пожар. Луз не смеет шевелиться, лишь прикрывает глаза и позволяет слезам стекать по щекам. Эмити никогда раньше не любили. Она рождена и выращена ведьмой, всю жизнь заключена в глуши, в окружении понимающих деревьев и слушающихся животных. Ей чуждо всё человеческое, но понятно природное, древнее и могучее. Эмити однажды сильно обожглась и отдала своё сердце не тому человеку. Но с Луз она думает, что может понять, что же значит это земное — любить. Луз не может сбежать от своих мыслей и самой себя, но в маленьком, человечьем сердце таится тонна любви и нежности, которую она готова дарить лишь ей одной. Эмити она любит полностью и без остатка. И она готова делать для неё всё.       — Помнишь, ты однажды сказала, что будь у тебя сердце, ты бы отдала его мне? — тихо спрашивает Луз, соприкасаясь своим горящим от поцелуя лбом с другим, совершенно холодным, и не выпуская чужих рук.       — Помню, конечно помню.       — Знаешь, я готова отдать тебе своё собственное. Эмити осторожно усмехается, рассматривая блестящие от слёз щёки из-под горящих ресниц.       — Глупенькая, ведьмы с человеческим сердцем долго не проживут.       — А человек без сердца совсем. Но я так хочу, чтобы ты хоть на миг ощутила полностью то, что чувствую к тебе я, — чётко, решительно произносит Луз, вскидывая отчаянный взгляд на ведьму и крепче сжимая ладони в мягкой пряже. Эмити надеется, что она ошибается. Что понимает неправильно, неверно. Что впервые в жизни ведьминское чутьё даёт осечку и трактует всё ложно. Но она слышит, как заходится чужое сердце, как оно бьётся в грудной клетке, как натянуты у Луз нервы и бурлит чужая кровь от напряжения и волнения. Всё невысказанное, таимое глубоко в душе Луз для Эмити сейчас открыто, распахнуто настежь. Луз не стыдится своих слёз и эмоций, а Эмити не умеет, видимо, отказывать.

***

Ветер неистово завывает в печной трубе, дождь прибивает крупными каплями к земле морщинистую листву, размывая тропки и дорожки. Небо затянуто тёмными, тяжёлыми тучами, укрывая город и окрестности в непроглядную тьму и холод. В воздухе звенит гром и непонятное, едва ощутимое напряжение, заставляющее жителей города нервно оборачиваться и поглядывать в сторону скрывшейся за пеленой дождя чащи. Там, в абсолютной тьме низкой землянки с прогнившими створками и крышей, сложенной наспех из мелкого шифера, на холодном полу застыли двое. Под оглушающий звон капель о крыльцо и стекла слышится лишь тихое-тихое дыхание Ведьмы, на последних минутах своей долгой, но тяжёлой жизни отсчитывающей что-то или шепчущей одно из своих уже бесполезных заклинаний — непонятно. Тяжёлую голову кружит запах железа. Одной рукой она прижимает к пустой груди чужое побледневшее лицо с резко впавшими щеками и прорезающими кожу скулами, перебирая тёмные жёсткие пряди и путая в них ослабевающие пальцы. Глаза закрыты, лишь небольшая морщинка меж бровей застыла намертво. Как и их хозяйка. Эмити выдыхает, чувствуя, как внутри всё начинает разрушаться, уничтожать её. Горло сдавливает жутким спазмом, перекрывая воздух и заставляя отчаянно хватать его ртом, словно выброшенная на берег рыба. Ноги отнимаются. Сознание медленно проваливается в небытие. Но щеки всё ещё обжигаются последними слезами. Она лишь крепче старается прижать к себе обессиленное и охладевшее тело Луз, ощущая, как по рукам стекают струйки горячей, бордовой крови, как в бледной ладони слабо сжимается сердце. Бледными губами последний раз старается поцеловать в лоб, щеку, скулу, уже не чувствуя такого привычного, родного дыхания, не чувствуя, как её обнимают крепче за талию и притягивают к себе. Но ощущая, с какой силой и обожанием сделала бы это сейчас Луз. Место, где раньше было её сердце, протыкается тысячью иголок, разрушая её изнутри. Но до самого конца она продолжает шептать и думать, как любит её и ощущая ту любовь, которую дарили ей. Так жаль, что любовь с ведьмой всегда обречённая.