заметки на айфоне

И снится ему бесконечное небо, и он там, среди этого несчетного количества космических тел, красиво невозможно, но холодно, и одиноко, и дышать нечем. И миллиарды звезд, которых не увидеть, не пересчитать, даже не охватить взглядом, и в космосе этом он один совсем. И никто не слышит его крик. Проснулся, но глаза не открывает. Лежит, осознает свои ощущения: припекает голову, но липкий холод никуда не уходит, левая нога слегка затекла (если пошевелить пальцами, колика с мурашками бегают табунами по всему телу), руку в неудобном положении свело (прикрывает глаза от солнца). И когда он успел так глубоко заснуть? Хочется пить, хочется продолжить спать и хочется никогда больше не засыпать из-за страха, что он снова встретится с тем невыносимым чувством одиночества, от которого, казалось, уже давно ушел. Он-то ушел, а оно его покидать совсем не хочет, держит, хотя нет, даже не держит, цепляется невесомо своими мерзкими холодными пальцами за манжету на рубашке, за задний карман джинсов, за лацкан пиджака, напоминая о себе лишь тогда, когда он совсем, кажется, забывает о нем. Забывает об этих промозглых летних ночах, когда термометр показывает +25 по цельсию, а его колотит, забывает о звенящей тишине в кинотеатре (когда на экране перестрелка), или на концерте некогда любимой группы (пытаясь подпевать хорошо знакомые песни), забывает об этом давящем чувстве непонимания на свидании, (или знаете, как во сне, когда ты кричишь, но ни единого звука издать не получается на встрече с друзьями, или ужине с семьей). Или когда воешь от безысходности в подушку, или в плед, или в спинку дивана, или просто в паркетную доску, а вой выходит единственной крохотной слезой, которая тут же высыхает на щеке. Поэтому сейчас он пытается выровнять дыхание и все-таки вернуться к реальным ощущениям: солнце на макушке, затекшие рука с ногой, пересохшее горло. В бок что-то очень неприятно впивается. Припоминает, что перед тем, как заснуть, зачитывался какой-то простенькой литературой, но в твердом переплете, уголок которого видимо и давит сейчас чуть ниже селезенки. Пытаясь сосредоточиться на запахах и звуках (как учили), понимает, что на него падает тень, а затем чувствует чью-то ладонь, почесывающие макушку пальцы. — Ты сейчас продрыхнешь и полночи будешь опять колобродить, а я ночью спать хочу, желательно с тобой под боком, так что просыпайся. Глаза открывает медленно, по одному, постепенно убирая с них руку. Видит сначала голубое небо и сочную зелень, затем копну выгоревших на солнце вьющихся волос, не очень густую бровь, травяного цвета радужку в тридцати сантиметрах от себя. Тихонько стонет: яркий свет отдается тупой болью в висках и затылке. — Давно ты тут? — Нет. Увидел из окна, что ты задремал, пришел тебя будить, а ты дышишь часто, будто убегаешь от кого. — Сон приснился неприятный. — Кошмары? Преследующие маньяки? Человеческие тушки на крюках? Или когда пытаешься убежать, но не двигаешься с места? — Ни то, ни другое, ни третье. Хотя на последнее похоже. — Ты весь дрожишь. А у нас тут на солнце больше 30 градусов, тебе бы в тень, ты перегрелся наверное. — Не перегрелся, я проспал не больше двадцати минут, а засыпал еще в тени, так что не так много времени на солнце провел. Принеси попить, пожалуйста. — Да я уже, — Антон подает ему запотевшую бутылку минералки, — так и подумал, что ты захочешь, захватил. Арсений принимает сидячее положение, слегка потягивается и, отпивая прохладную воду, осматривает открывшиеся взору виды: вдалеке небольшие, на первый взгляд, леса, затем бесконечные (казалось бы) поля, а ближе — виноградник, подползающий постепенно к навесу, под которым он лежит, цветник, огород с душистыми травами (никаких овощей, ты что, Шаст, мы же не старперы). — Красиво у нас здесь. Я очень рад, что нам удалось выхватить это поместье относительно дёшево, хоть мы и не мало потратили, чтобы его привести в божеский вид. Арсений делает пару глотков из бутылки, отставляет ее под лежак в тенёк, встает, потягивается, берет Антона за руку и тянет за собой. Вместе они подходят к расположенным рядами лозам. — Никогда не думал, что смогу сам выращивать виноград, который не просто есть можно, но и вино домашнее из него делать. В Омске для всего этого климат неподходящий, в Питере времени бы никогда не хватило, Москва та еще сука, все силы забирала. А тут. Арсений ладонь Антона из своей не выпускает, держит бережно, аккуратно, поглаживая большим пальцем и смотрит вдаль. — Я доволен, Арс, тем, что у нас получилось и получается. А ты? — А я даже говорить ничего не хочу. Антон притягивает Арсения к себе, вжимает его в себя, чувствуя как тот еще мелко подрагивает после сна (однажды Арсений проснулся ночью и на эмоциях рассказал, что ему приснилось. Антон прочувствовать это полностью не смог, но понял, что Арсу было тяжело и видеть, и ощущать это во сне, и озвучивать наяву, поэтому сейчас Антон понимает, как ему с ним себя вести в такие моменты). Чувствуя тепло чужого (но такого своего) тела и руки Антона, обвивающие его со всех сторон, Арсений постепенно приходит в себя, восстанавливается. И думает, что когда-то он сделал правильный выбор, верно решился, несмотря на то, как было страшно, как боялся быть отвергнутым, как боялся снова прочувствовать ту красивую бесконечность вечных, как тогда казалось, одиночества и невыносимой пустоты. — Все правильно. Все так, как и должно быть. Спасибо. Антон молча продолжает держать в руках успокоившегося и потеплевшего Арсения, шепчет едва слышно: — Тебе спасибо.