供词 — Исповедь

Я помню лишь троих, из своей короткой жизни смертного, которым я был благодарен. Первым был Его Высочество, вторым тот самый солдат, который делил со мной многое, но имени которого я не могу вспомнить, и… моя мать. С последним я долго не мог согласиться. Хотя бы в силу того, что моя мать была эгоистична в своих желаниях и помыслах. Отец был эгоистом по природе. Его волновало лишь собственное благополучие, свои интересы и свое удовлетворение, а так же желание преподать урок своей жене, и нет, то была не моя мать. Но несмотря на это я просто свыкся с мыслью о его природе, а мать я долго еще пытался оправдывать. Она была эгоистична с того самого момента когда подумала, что связь с моим отцом её хоть как-то вытащит из того гадюшника где она находилась (Она почти не вспоминала тот факт, что является изганной принцессой мелкого племени из лесов близь столицы, и то что она потеряла все из-за связи с моим отцом). Потом она подумала о том, что будто бы беременность вытащит её из того места или хотя бы даст другой исход её жизни, что была раписана с самого рождения (она безумно не хотела выходить за того идиота соседнего племени, и все из-за слепой любви к моему отцу, котрому по большей части было на неё плевать), а дальше, что сохранение мне жизни после всего что произошло с ней (Мне часто говорил отец о том как моя мать мучилась в родах почти сутки, и как много потеряла крови. Чудо что она вообще выжила), и что ей сказали про меня, тоже хоть как-то её спасет. И самым последним, самым её эгоистичным поступком было то, что она просто бросила меня. Нет, она не кинула меня одного посреди улиц, а сама ушла в закат. Она просто заболела. Все еще с ужасом помню те дни когда мы были вынуждены ютиться в заброшенном сарае на отшибе столицы, пытаясь согреться и найти пропитание. А еще я помню тот день, когда она умерла. Шел снег, а моя мать стояла на коленях у дороги, а у её ног лежала надтреснутая миска, в ней уже лежало от силы пару монет, которых хватит всего-то на пару паровых булочек. Помню как в какой-то момент я прибежал к ней, а она там лежала. Лежала и не шевелилась. Я осторожно подошел, боясь её пробудить. Да, я думал что она настолько переутомилась, что просто уснула, ведь я замечал как она не спит по ночам, и пытается поддерживать огонь что нас согревал. Я не стал её беспокоить, и лишь через пару часов я понял что что-то не так. Те кто знал нас с того момента как мы тут поселились, быстро решили что сделать с телом моей матери. Могилы у неё не было, как и пышных проводов. Её просто накрыли грязной, провонявшей чем-то ужасным, тряпкой и сбросили в общую, для таких как мы, братскую могилу за городом и все. Сложно сказать какие у меня были эмоции… Наверное я был в ужасе. Я был брошен в этом темном и неприветливом для меня мире, не имея единственного близкого мне человека, что хоть как-то пытался забодиться обо мне. Что я должен был чувстовать? Тогда я впервые подумал о смерти от своих рук. Так я и оказался в доме своего отца. К сожалению многие знали о том что я его сын, и отказаться от меня было бы для него губительно, в плане потери своей почти идеальной репутации. Тогда-то я понял всю природу своего отца. Ему не было до меня никакого дела. Я был лишь черным пятном позора на его белоснежной репутации. Еще было очень ироничным то, что фамилия моего отца означала «деньги», но их в его семье почти не было. Он был обычным крестьянином, работал на полях, и хотя приносил неплохие суммы в дом, этого еле хватало на то чтобы сводить концы с концами. А потом появился я, как лишний рот, и дальше приходилось сильно экономить. Жена моего отца была ужасной женщиной, но от того это делало их идеальной парой в моих глазах. Они стоили друг друга. Хотя бы за вечные ссоры и ревности, которые происходили в их доме почти каждый день. Они усугубились с моим появлением, когда результат его измены был перед ней. Я понимал, что хоть какой-то заботы и любви я могу забыть сразу же как только зашел за порог дома отца. Помимо меня в семье было еще два старший ребенка. То были две мои старшие сёстры, что так же как и их родители, не воспринимали меня. Но я уже тогда был крайне замкнутым и скрытным, и меня никак не волновало то, что они всегда смотрят на меня с презрением, и не теряют шанса лишний раз запрячь какой-нибудь работой. От части я был рад, что у меня был шанс быть где-то подальше от них, и занятым хоть чем-то. Мое терпение лопнуло спустя два года пребывания в этом доме. После очередных побоев, после которых по всем моим ребрам растеклись темные пятна синяков, (тогда я день ходить не мог толком, но приходилось терпеть боль, и выполнять свои обязанности) в дом пришел один из предполагаемых мужей моей старшей сестры Цянь Сяомин, тогда-то я услышал о том что готовится к завтрашнему дню. — Будет чудесно, если вы и наша дочь сможете провести день на церемонии. Может, даже удастся вывести в свет младшую. — госпожа Цянь нарочито говорила милым голоском, и до ужаса отвратительно улыбалась жениху, что меня начало мутить от этой напускной вежливости. — Было бы славно. Тогда я завтра заберу обеих ваших дочерей посмотреть на церемонию. — жених так и распадался в любезностях, хотя я как и тогда, так и сейчас ни капли не понимаю, чего он хотел от этого брака. Тем же вечером я услышал разговор мачехи с младшей из её дочерей — Цянь Юи. — Завтра пойдешь на церемонию поклонения небу со своей сестрой и её женихом. С утра встанешь по раньше и надень свои самые лучшие одежды, приведи себя в порядок! Там будет сотни мужчин, хоть один обязательно на тебя посмотрит. И лучше бы если бы это был принц! Я прыснул со смеху. Меня тогда еще не интересовала императорская чета, но развеселил тот факт, что они пытаются лелеять надежду, что хоть кто-то из этих любимцев неба обратит на них внимание. В ту ночь я понял, что настолько же эгоистичный, как и мои оба родителя. Только вот, если все их действия были для того что дать мне жить, защитить меня и прочее (хотя бы от части), то я был готов доказать им обратное и перечеркнуть все их старания. Я решил найти самую высокую точку для обзора, и когда все будут с завороженными взглядами любоваться наследным принцем и его потугами игры на сцене при всем честном народе, которого он ни разу не видел, совершить мое последнее шоу, как говорила моя мачеха «игре на её нервах». Я не спал почти всю ночь, лелея свой план и о том как он освежит церемонию новыми впечатлениями. Если же от меня хоть что-то останется, то может в моих окровавленных, разбитых останках хоть кто-то и узнает меня, и тогда моему отцу будет худо. От части я делал все это ради мести, ну и еще меня бесил тот факт, что пока все радуются и смеются, я вынужден страдать каждый день. Каждый день слушать о том какой я, слышать насмешки и упреки как членов семьи Цянь, так и соседских ребят, слушать шепот их родителей и просьбы не подходить ко мне. Отец и мачеха видели во мне черное пятно на их репутации, другие же видели во мне монстра из-за моего «дара». Я уже давно носил бинты на лице, просто в попытках хоть так скрыть тот факт, что таится за ними. Мой план на следующий день не был осуществлен. Тогда я еще долго думал к чему это могло бы быть, и что может быть это знак свыше, может все же я чего-то стою. Помню как пришел на одну из самых высоких трибун, что были доступны простым людям, и мне нужно было всего-то дождаться начала церемонии. Но когда появился он, я не смог удержать своего интереса. И тогда я там так и застыл как вкопанный, смотря почти не мигая на белоснежный силуэт в золотом ореоле. Я подошел ближе к парапету, наклонился за него, но что-то ударило меня в спину и я полетел вниз. В моей голове тогда было две мысли: «как больно будет мне когда я коснусь земли, и будет ли мне вообще больно дольше чем пару секунд?» и «спасите». А дальше я почувствовал теплые и сильные руки, что обхватили мое тщедушное тело, и прижали к себе. Я поднял голову и увидел его. Золотая маска слетела с юношеского лица, показывая чистые, яркие глаза, и нежную улыбку. Во мне в тот момент что-то екнуло, и я как зачарованный смотрел на открывшийся передо мной лик. Тогда я еще не понимал, что где-то в глубине моей души зародилось чувство, что после я назову «любовью». Но на тот момент мне было всего лишь десять лет. Я почти не знал любви, и в моей душе и голове крепко обосновалась самоненависть, что я пронес как до смерти в качестве смертного, так и после перерождения. От части она до сих пор во мне живет.

***

Тот солдат из армии Его Высочества был единственный, кто решился со мной заговорить. Пока другие или были знакомы, или стремились к этому, я держался ото всех особняком, так еще мое лицо было наполовину перебинтовано, что уже отталкивало всех. Все же встречают по одежке. Какая-то часть солдат думала что я был ранен в бою, и даже сочувственно смотрели, а другая кто знал меня до войны, знали, что за ними я прячу самого себя. Я привык к таким взглядам, но они меня никак не волновали. Я помнил, что моя главная миссия на этой войне это быть полезным Его Высочеству, поэтому я всегда как только замечал его среди других, мчался к нему, остервенело защищая со спины. Я знал, что моя главная цель это защитить не народ, мне до него не было дела, а принца. Да, все знали, что он Бог Войны, но от этого становилось еще тошнее. Ведь они этим пользовались. Я видел как сотни людей Юнъаня мчали на Его Высочество, а он, с прирожденной ему грацией и навыками, отбивался, а те кто считались его армией, и так яро это доказывали всем говоря какая это гордость быть в рядах его армии, бились в пол силы или вообще отсиживались за его спиной. По лагерю вообще ходили фразы: «Зачем Его Высочеству армия? Он сам как сотни таких вояк как они. Лучше бы он решил все сам, явив свою мощь Бога, и тогда бы никто не умирал!» В тот день я впервые подрался с кем-то из армии. Меня наказали парой десятков ударов плетью. Но я ни капли не сожалел о содеянном. Ну и пусть сейчас у этой псины пол лица перебинтовано, как у меня, но только там он скрывает следы моих яростных ударов. Кажется он даже стыдился смеяться или улыбаться, в силу того, что пару передних зубов он потерял. Ах, точно, тот солдат! Имени его я уже и не помню, прошло слишком много времени, да и я поздно осознал, что все же он был важным моментом в моей короткой жизни. Мы оба делили соседние палатки, оба находились на отшибе прочего лагеря и оба жаждали помочь Его Высочеству, и оба были эгоистами… Только вот мотивы у нас были разные. Пока он хотел этого, чтобы пробиться к принцу, и стать частью его личной армии, или что-то типо такого, а может даже и занять место подле как его те двое служащих. Вообщем доказать себе или кому-то то, что он достоин большего и он будет биться за это, даже если придется идти по головам. А я из-за желания защитить. Как-то он спросил у меня: — Зачем ты так хочешь его защитить? Он Бог, ему это не к чему. Лучше бы о себе подумал. Твоя жертва ничего не сделает ему, но зато лишит тебя жизни. Он даже не вспомнил о тебе, и не узнает о том что ты тут вытворяешь. Для него таких как ты сотни, что бьются за его спиной. Но я не умел думать о себе. Да, это идет в разрез с моей эгоистичной натурой, я это точно знал, и это было что-то другое. Тогда я решил рассказать ему о том что у меня роется в голове. Но если бы я знал какой ответ получу, я бы лучше молчал, а не краснел под своими слоями бинтов после. — Когда-то я был в отчаянии. Мать умерла, бросив меня одного, а отцу на меня все равно. Он считает меня его личной ошибкой. Окружающие его в этом поддерживают. Меня презирают с рождения, и прошу, не надо сочувствия, я привык, но все же я был тогда на краю пропасти. — я решил умолчать ему о том, что тем мальчиком, что упал с трибуны во время шествия, был я — Однажды я пришел в один из храмов Его Высочества, и не надеясь на ответ взмолился ему. Рассказал все что было на душе, думая если выговорюсь, то будет легче, но этого не произошло, стало лишь сильнее больнее и обиднее. А желание смерти все сильнее охватывало меня. Но тогда я услышал Его, и он сказал: «Если не знаешь, ради чего жить, живи хотя бы ради меня. Если не можешь найти смысла в жизни, тогда пока что сделай меня смыслом своей жизни, опорой, которая будет помогать тебе жить дальше». И я живу. Не знаю, может это была шутка, но все же… Мой новый друг по началу не поверил мне, да и после тоже неособо, но явно из-за уважения ко мне пытался сделать вид, что все что я сказал было чистой воды правдиво. — И что потом? — Он ушел, а я решил что буду жить ради него. — Я бы сказал что ты просто фанатик. Очередной как тысячи таких же на этом поле, но все же… — Что? — Что ты чувствуешь при мысли не о том случае, а о принце? — в его глазах блестел огонек. Может это было отражение от костра, а может и его собственный интерес и азарт от того, как он пытается выяснить у меня ответы. Почему-то я вспомнил, вместо любого другого дня, ту ночь, когда защищал ценой своей жизни Его Высочество от цветочных-демонов, и лицо залил румянец. Даже под слоями бинтов, мои красные щеки, уши и стыдливый взгляд не укрылись от взора солдата передо мной. Тогда он рассмеялся. Он успокоился лишь через минуту, сказав «понятно», а после кинув последнюю охапку веток в огонь, встал и ушел в небольшую рощу неподалеку от лагеря, так и оставив меня с не озвученным вопросом, что ему было понятно. Узнал я свой ответ лишь в его последний день. Его Высочества не было в поле моего зрения, но когда я все же смог увидеть его сияющие золотом доспехи, уже было кинулся к нему, но тут услышал над ухом удар метала об металл. Может на поле боя это уже привычный звук, но он пронесся у моего уха, и дальше тело упало за мной. Я обернулся. За мной стоял тот солдат, он тяжело дыша стоял над мертвым телом очередного Юнъанца. И только сейчас я понял что произошло. Он защитил меня… Я хотел было что-то сказать, но тут он пошатнулся и упал на колени. Сердце мое дрогнуло, я забыл о том что пару секунд назад мчался к принцу. — Нет, нет, нет…- повторял я тогда снова и снова. Мои ладони были в крови, что хлестала у него с боку. Он тяжело закашлял, и кровь запенилась на его губах. Он положил свою руку поверх моей, и слабо улыбнулся. — Знаешь, мы знакомы всего несколько дней, но я так и не знаю твоего имени. Что-то во мне взорвалось и отчаянно закричал: — Идиот! Какое это имеет отношение к тому что ты ранен? Не трать силы на такие глупости, молчи! Он снова еле улыбнулся. Я чувствовал как его грудь с каждым разом все реже и реже вздымалась под моей рукой. — И вправду… Ну ладно, не стоит мне этого знать. Но свое я все же скажу, обещай что запомнишь его.

«Прости. Я не сдержал свое обещание…»

Его лицо теряло краски у меня на глазах. Он все больше и больше заходился в кровавом кашле. Он отвел от меня взгляда, и посмотрел на темное небо над нами. — Береги его, солдат без имени. — сказал он — Не каждый день удается влюбляться вот так. Он замолчал. Грудь больше не вздымалась, а глаза стали стеклянными. Тогда я во второй раз понял кого это потерять кого-то. Мы знали друг друга всего несколько дней, но казалось, что вечность. Я лишенный всякого общения, всякого добра и теплоты в мою сторону, держался за него, как за того кто смог мне это дать, и теперь я и это потерял.

***

Осознал я смысл тех слов лишь через пару дней его смерти. Хотя для начала стоит сказать, что я спас его от унизительного захоронения. Мало кто в армии интересовался кто мы и откуда, и есть ли у нас вообще те, кому смогут передать тела погибших. С каждым разом Юнъанцы становились все более и более уверенными и жестокими, и поэтому думать о пышных проводах павших и речи не шло и уж тем более о том, чтобы верхушка занималась поисками тех, кому могли отдать тело. Все ожидали удара противника каждый день, и время терять на подобное не хотели. Мертвые тела разгребали на своих и нет, сбрасывали в две огромные ямы и сжигали за стенами города. Все же, если в армии были братья, отцы и дети, и кто-то из них выживал, то могли забрать тело и с почестями похоронить, но таких было мало. Но все же я был благодарен ему за то что он отдал свою жизнь, за мою жалкую… И потратив целый день я нашел тех кто были его близкими. Скорее всего именно тогда я и забыл напрочь о том как его звали, как только сказал это уже в сотый и последний раз за день, протянул его меч, и сказал о том чтобы они забрали сегодня тело, иначе оно будет сожжено в общей могиле. Передо мной еще какое-то время стояло выражение лиц его родителей. Стариков, сын которых был единственной отрадой и надеждой, но он их покинул. От части мне было стыдно перед ними, за то что жизнь их сына была отдана мне, но я предпочел умолчать об этом. Супруги уговорили меня остаться на похороны, ведь считали что я друг их сына. В день похорон было много их слез, а еще рассказов о нем. Тогда я узнал, что он пошел в армию, как и я добровольно, несмотря на уговоры родителей остаться. Он хотел доказать свою значимость, и от части утереть нос той которой любил. Он выбрал не того, для поклонения. Она лишь смеялась над ним, а после ушла к другому, оставим его с разбитым сердцем, а он продолжал её любить и все же надеялся, что однажды она посмотрит на него как-то иначе. Наивный дурак. Слушая их рассказ. Я невольно вспомнил его последние слова «Не каждый день удается влюбляться вот так». Наверное он даже перед смертью думал о той девушке, и о том как она поступила с ним. Но все же окончательный смысл его слов, и такой понятный, дошел до меня лишь спустя пару дней его похорон. Помню я тогда шел в отчий дом, в силу того что большую часть армии распустили, после крупной победы, на время. Оставаться в лагере я не мог, и поэтому отправился в столь ненавистный мне дом. Но посреди улицы я замираю. Наверно прохожие подумали что меня хватил удар. Я повторяю «нет», а сам чувствую как краска сходит с лица, а после нахлынивает и лицо горит от стыда. Я забываю о том чего хотел, и бегу в излюбленный мной храм Наследного принца. По дороге я срываю белоснежный цветок с кустов, что росли не так далеко, и с таким же пунцовым от стыда лицом вбегаю в храм и падаю на колени. Я не молюсь, не произношу ни звука, просто потому что мне стыдно. Безумно стыдно, что о таком я могу думать. Все что я могу это отбивать сотни поклонов, пока не чувствую как струйка крови стекает по моему лицу, и лишь тогда я успокаиваюсь. Я сажусь ровно на полу и вглядываюсь в статую напротив. В моей голове пробегает мысль о том, насколько же все эти статуи отвратительны, что они даже близко не способны передать всю красоту Его Высочества, вот если бы я мог… Я замолкаю. Заставляю себя прекратить этот поток мыслей. Я не должен так думать о нем. Я сижу на полу храма до того момента пока не наступает тьма. Лишь тогда я отдаю последний поклон, и вкладываю в руки статуи цветок, что сорвал накануне. — Живой. Явился. — холодно бросает мне мачеха, смотря на то как я неуверенно вхожу. Я все так же молчу. Мне нечего сказать, да и я так же пытаюсь остановить свои мысли, что вновь и вновь возвращаются к нему… Я съедаю уже холодный обед, и ухожу в небольшую пристройку у дома. Она всегда была бесхозная, и я когда-то пристроил её для себя. Сама мысль, что я буду спать с домочадцами под одной крышей мне претила. Я скинул меч и доспехи в угол. А сам завалился на то что с трудом можно было бы назвать постелью, но мне не привыкать. Ночью я не мог уснуть, каждый раз возвращаясь к одной и той же мысли. Мне было стыдно, безумно стыдно. Я закрывал лицо руками, закусывал губы до крови, но тот светлый образ, что я четко запомнил в тот момент когда он поймал меня, снова и снова всплывал в моей голове. Кажется в комнате запахло ладаном и чем-то сладким. Я четко помнил этот запах. Так пахло от него и его одежд, когда я, грязный, хрупкий и напуганный крепко держался за складки его белоснежных одежд, а лицо прятал в плече, столь несвойственно хорошо совмещавшее силу и изящество. Я вспомнил о сережке, что столь искусственно была мной одолжена. Да, одолжена, я никогда не называл это воровством, ведь взял это в память о нем. О том что со мной произошло и что все это было не сном. Я нашел её, аккуратно спрятанную, в своих вещах, на дне небольшого сундука. Да так и уснул держа в руках, частичку того, что считал своим. Если быть откровенными, то на моем месте любой бы после такой находки побежал продавать, в надежде что это озолотит их до скончания жизни, но не я. Для меня это было нечто больше чем просто вещица, что обогатит меня, а нечто, что дает ощущения того, что смотря на неё я смогу сказать «мой» вспоминая Его Высочество. Вот так на утро я понял две вещи: я собственник, или даже эгоист как привык думать обо всех в моем семействе. А так же что по уши влюблен в наследного принца Сяньлэ, и готов на все, чтобы защитить его. Когда я видел его на передовой кидался вперед, а после вспомнил о том что хранится в моем сердце, и сразу же отступал и прятался, думая что он сможет увидеть все мои грязны помысли. Я приглядывал за ним за ним когда он уставший ложился на холодную землю и засыпал. Тогда я приносил свое одеяло, и накрывал им его, а рядом оставлял белоснежные цветы, что таскал в его храмы с самого первого дня его вознесения. Я не собирался раскрывать себя, и держался тенью. Не стоит упоминания мои последние дни в качестве смертного мальчишки. Мои мысли все так же были выстроены вокруг одного человека, и все это под тем, что я должен защитить его ценной всего. Пожалуй я был очень уверен в своих действиях и силе. Даже после очередного изнуряющего боя, я ринулся в главный храм Его Высочества на пике принца. И не зря оказался там. Город погряз в хаосе, людей охватила паника не только из-за болезни, но и от того что столица была по большей части разрушена. Бандиты группами грабили дома, и добрались до главного храма на Пике Принца.

» — Я знаю, что это ты! Ваше Высочество, не уходи, я хочу тебе сказать! Пускай… твои храмы сожжены, но… не нужно печалиться. Впредь я построю для тебя ещё больше, величественнее, роскошнее, таких, с которыми ничьи храмы не сравнятся. Никто с тобой не сравнится. Я непременно это сделаю! Я не забуду.

Я никогда тебя не забуду!»

Он растворился в воздухе, будто бы его тут и не было. А на рассвете я умер, защищая в окровавленной руке белоснежный цветок, что уже был в моей крови. Кажется мне в спину вошло порядка несколько ударов мечом, а может это были и стрелы.

«Простите, Ваше Высочество, я не сдержал обещание…»

Уже в объятиях смерти я осознал три вещи: первое, что я простил свою мать, за её эгоистичность и то что она бросила меня одного, все же я начинал понимать её. Второе, что я безумно по ней скучаю, и мне не хватает её объятий и песен, что она любила петь мне перед сном. И третье — я не умею сдерживать обещания. Последнее я опроверг лишь тогда когда сошел с горы Тунлу победителем.

«Я навсегда твой самый преданный верующий»