Никого не пощадили

***

      — Уходи.       — Саш...       — Я сказал: уходи. Ты сам мне говорил, что если я сейчас пожелаю, чтобы ты ушёл, то ты это сделаешь.       Голос Питера резкий. Он больше не похож на того Сашу, которой отчаянно ищет любые способы забыться. Теперь он полностью трезвый и может мыслить сам.       И это убивает Мишу. Он целых три года теплил в душе надежду, что Питер вылечится, а затем всё будет хорошо. Так, как было у них до революции и Советского Союза.       Но вместо радостных объятий и слёз счастья, что всё, наконец, закончено, Питер говорит такое.       Когда Миша говорил, что он уйдёт, если Саша пожелает, в глубине души он знал, что это ложь.       Как можно забыть три столетия присутствия в своей жизни Санкт-Петербурга? Как можно в один миг уйти, а затем раз и навсегда выбросить из головы такого родного и любимого Сашу. Как можно?       — Ты не слышал меня? — Вдруг тон Питера меняется: становится полностью равнодушным. Как если бы ему было абсолютно всё равно, есть ли рядом с ним Москва или нет.       — Т-ты...       — Что неясно?       Отчаяние комом встаёт в горле. Миша не может вымолвить ни слова. Стены советской квартиры Саши сужаются, а дыхание перехватывает. Миша пытается вдохнуть воздуха, но не может. На глаза наворачиваются слёзы, и правильнее было бы сдержаться, но —       Москва плачет.       Он не может пошевелиться. Просто стоит и смотрит на Сашу. Тот равнодушно провожает стекающие по щекам слёзы, не меняясь в лице.       Мише кажется, что он падает. Что прямо сейчас, пока он находится в этом Богом забытом месте(а иначе почему Господь допускает такое?), Москва рушится. Здание за зданием. Кирпичик за кирпичиком.       Сердце России умирает, прямо на глазах у Санкт-Петербурга. И Питер только равнодушно смотрит, не пытаясь даже спросить из вежливости, всё ли с Мишей хорошо.       — У-умоляю, Саш... — всё, что Мише удаётся вымолвить перед тем, как он падает на колени. Пытаясь, ухватиться за что-нибудь, он вцепляется дрожащими руками в свитер Питера.       Жалкое зрелище. Москва ползает перед Санкт-Петербургом на коленях, вымаливая прощение, которое он, безусловно, никогда не заслужит. Но Саша... Всегда понимающий и принимающий все его грехи, он не может вот так равнодушно стоять и смотреть.       — Теперь, когда ты и я в состоянии трезво мыслить. Миша, я хочу сказать тебе на последок: я точно также, как и ты сейчас стоял перед твоими людьми, которые собирались расстрелять мою семью. И знаешь, что произошло дальше? — взгляд Саши стал холоднее, чем морозная ночь, а затем он с отвращением смахивает с себя трясущуюся руку Миши, — Я тебе скажу, если ты вдруг забыл. Их всех расстреляли! — выкрикивает Питер, а затем по всей комнате раздаётся истерический хохот.       — Убили! Никого не пощадили! Даже детей! Там были дети. Ни в чем невиновные дети. — Саша пинает Мишу в живот, чем вызывает у него приступ кашля.       — Всё по твоему приказу, Московский! Всё! И после этого ты приползаешь ко мне со словами " Прости, Сашенька. Я тебя люблю". Да в гробу они все и я видели твою любовь, — истерика заканчивается, а на её место приходит отчаяние. Если бы Миша мог встать и обнять Питера, он бы это сделал. Но всё, что он может сегодня ночью — наблюдать, как Саша вырывает у себя волосы, глотая стекающие слёзы.       — Видишь, до чего всех нас довела твоя любовь! Смотри, если ещё не понял, — едва слышно шепчет Саша, обнимая себя руками.       — Ты разрушил всё, Москва! — а затем говорит то, что сразу ломает Мишу: — Я... я тебя ненавижу, Московский.       И лучше бы Питер сразу выстрелил ему в голову или сбросил ядерную бомбу, чем говорить такие слова. Да даже пытки и многочисленные поджоги Москвы не были настолько болезненными.       — Миша, за что? Ты тоже меня ненавидишь? Всегда ненавидел? Это месть за то, что отец лишил тебя звания столицы, да?       — Н-нет... — сипло выдавливает Миша.       — Нет? — Саша снова начинает хохотать. — Я не верю тебе! Я жалею обо всём, что было между нами. Плачь, плачь, Миша. Твои слёзы — это единственное утешение, которое я могу получить после всего.       Безумный хохот прекращается, и в комнате воцаряется тишина. А затем Миша сквозь гул в ушах слышит тихий шёпот.       — Жаль, что я тогда объездил всю страну в поисках твоего поджаренного тела. Только время впустую потратил. Надо было тебя развалить с концами, а затем возвести на руинах новый город.       Больно. Нестерпимо больно.       Миша тогда горел не ради России, не ради столицы, а только ради Саши. Он в одночасье забыл все свои цели и решения, просто сделав то, что требовало тогда его сердце. И спустя сто лет он разрушил абсолютно всё, что строил, ради чего горел, жил и был готов умереть.       — Уходи, Миш. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда. Если ты не захочешь уходить, то лучше убей. Отвези жителей подальше, а затем разрушь. Всяко лучше, чем с тобой, — Миша поднимает глаза на Сашу, в отчаянии глядя на него.       Даже мольбы не помогли.       — Не могу...       — До этого ты был всемогущим Михаилом Московским, который не упускал возможности похвастаться своими возможностями и властью. А сейчас ты мне говоришь, что не можешь. Что же ты тогда за лжец, Мишенька? — Питер выплёвывает слова с таким отвращением, которого Миша доселе никогда не видел.       — Уходи, пожалуйста, Миш. Пока я не пожалел, что выкинул тебя из своей жизни, — теперь шёпот Саши полон отчаяния. Вероятно, он сам не уверен в том, что делает. Может быть, в нём всё ещё живут какие-то положительные чувства к Мише?       Может быть...       — Уходи, прошу, — теперь уже Саша оседает на пол и зарывается руками в волосы, отчаянно умоляя Москву уйти и не возвращаться. Теперь уже Миша смотрит на него красными глазами, пытаясь пошевелиться и прижать к себе Сашу, чтобы тот ничего больше не боялся, чтобы успокоился и не портил себя, находясь с ним.       Теперь уже Миша хотел, чтобы Саша выкинул его. Сделал это резко и грубо, чтобы Москва никогда больше не смотрел в сторону Питера. Чтобы даже его чувствительное сердце и глаза, полные сочувствия к каждому, на него смотрели жестоко и холодно. Потому что Миша заслужил.       Заслужил быть ненавидимым единственный родным человеком. Он предал Санкт-Петербург, оставив того разбираться с дерьмом на целое столетие. Миша заслужил ненависти и отвращения к себе.       Но точно он не заслужил таких слов и рыдания сидящего так близко, но так далеко Саши.       — Миш... я же тебя не смогу забыть... — тихо говорит Питер, пряча лицо в коленях. Его плечи сотрясаются, а ногтями он впивается себе в ладони.       — Прости, прости меня... — смотреть на такого же жалкого Сашу, как и сам Миша, сейчас невыносимо. Поэтому он пытается успокоить его всем, чем может.       — Ты просишь прощения, Миша? Зря... — Питер поднимает голову от колен, и он видит, как Саша усмехается, шмыгая носом, — Ты же только мешаешь мне вышвырнуть тебя отсюда. Твой разбитый вид ломает меня ещё сильнее.       Миша ненавидит себя. Никогда он ещё не ненавидел так кого-то, как себя.       — Прости...       — Нет, — с сожалением выдавливает Саша, — я обещал себе.