Неживые.

***

      Каждую субботу Сонхун поднимает собственное тело, утяжелённое заботами, для того, чтобы посетить кладбище и наведаться к погибшей семье. Каждую субботу он начинает с запутанных наушников, комом спрятавшихся где-то в кармане плаща, и музыки, которая в силах поднять его на ноги — они держат Сонхуна совсем не устойчиво, предпочитая ронять его на колени и пятнать кожу синяками.       Только вот сегодня он бодро поднимается с потрёпанного матраса и даже не валится на колени. Схватив плеер, заряда на котором вполне должно хватить хотя бы на этот день, и по-прежнему скомканные наушники, юноша осторожно заталкивает их в карман пижамных шорт и тут же натыкается взглядом на собственное отражение в зеркале.       Оставляет желать лучшего.       Угольные пряди торчат в разные стороны и лезут в глаза — неимоверно сильно отрасли; неестественно исхудавшее тело выглядит чересчур болезненно и покрывается страшной белизной; рёбра, спрятанные под тонким слоем кожи, торчат — можно пересчитать без ощупывания. Колени, обычно страдающие больше всех, скрыты за марлевыми повязками и толстым слоем заживляющей мази — вряд ли она поможет, ведь её срок годности подошёл к концу пару месяцев тому назад. Но Сонхун не жалуется — хорошо, разве что на ежедневную боль в ногах, когда она доставляет большие неприятности юношескому телу.       На острые плечи валится футболка, украденная у старшего брата, со стёртой надписью — Сонхун вряд ли вспомнит, что там было написано, но точно ничего важного; поверх юноша накидывает вечно лежащий на полу плащ в цвет золы и спешит покинуть комнату, оставляя её в полном беспорядке.       Впрочем, ничего не меняется.       — Куда собрался?       — На кладбище. — В гостиной, на диване, Пак находит чёрные носки, которые умудрился упустить из вида вчера вечером, и надевает их, облокачиваясь бёдрами на подлокотник. Протёртая ткань обивки позволяет ощущать пружины довольно сильно, потому Сонхун понимает: будут новые синяки и новые вопросы о том, где они были получены, если кто-то их заметит.       — Не понимаю, к чему всё это. — мужчина, вроде как являющийся официальным опекуном, стоит в дверном проходе и виснет в паковых глазах грозной тучей, мешающей пройти дальше и уйти из места, названным домом, как можно скорее.       — Мы, кажется, обсуждали это. У меня нет желания с тобой ругаться, отец. — Сонхун огибает плотное тело мужчины и легко ускользает в коридор, отыскивая лишь взглядом свои кеды среди небольшого бардака. Успешно находит и, присев на хрупкую табуретку, натягивает обувь на ступни. Некогда белые шнурки вяжутся в кривой, но прочный бант, а Пак поднимает голову — знает, что она него смотрят с толикой осуждения.       — Посещение кладбище не вернёт твоих родителей, понимаешь? Твоя тоска по ним никогда не закончится.       — Да плевать мне, честно. — Вечно висящий на крючке рюкзак валится на острые плечи. Сонхун поспешно открывает дверь и выбегает за пределы дома, успев услышать лишь разочарованный вздох мужчины, явно не собиравшегося бежать за ним и останавливать. Знает: это бесполезно.       До кладбища не нужно идти далеко — нужно всего лишь пройти через небольшие травяные заросли и обогнуть крошечное озеро, которое принято называть обычной лужей. Только вот там вода в разы чище, да и купаться там поприятней будет, чем в быстробегущей реке.       Под носами кед прячутся небольшие камни, оказывающиеся за пару метров от Сонхуна сразу же — он их пинает и находит это вполне занимательной вещью, пока распутывает наушники. Продевает провод и так и сяк, стараясь убрать надоедливые узлы — и у него это даже получается. Но неудача настегает тогда, когда кеды, словно квашенная капуста, мокнут в растёкшейся посреди дороги луже.       И откуда она взялась?       Тряхнув ногой и натянув на уши наушники, Сонхун кривит губы и продолжает идти — вместо окружающей тишины он слышит хлюпанье чёрных носков в кедах и морщится сильнее. Конечно, стоит избавиться от этих звуков, поэтому юноша достаёт плеер и ищет то, что включает обычно, — что-то абсолютно точно иностранное, ведь не единого слова Пак не понимает. Он и названия-то не знает — скачал какой-то тоскливый плейлист для таких случаев.       Хлюпнув снова, левая нога ступает в еле живые (то ограждение, которое поставили местные много лет назад, не сулит ничего хорошего) пределы кладбища, Сонхун вздыхает и глазами принимается искать верный путь до своих родителей. Пару шагов вперёд, а потом поворот налево — весь остальной путь лежит в этой тропинке.       Сонхун шагает размашисто — ноги длинные, позволяют. В наушниках музыка бьёт по вискам лишь потому, что громкость выставлена почти на возможный максимум, которого достаточно для того, чтобы шаги по гальке заглушить.       Обилие серых надгробий не пугает, но и не успокаивает — Сонхун и не знает, что чувствовать. Сколько бы раз он ни приходил, в душе гуляет лишь пустота, сквозящая прошлой болью. Да, было тошно, но эмоции утекли вместе с ванной слёз, поэтому… он не чувствует ровным счётом ничего.       Пара нужных надгробий всегда стояли в самом конце этого ряда — ничего не меняется, всё стабильно. Имена всё те же, да и даты смерти не изменились — Сонхун и не надеялся увидеть здесь что-то иное, ведь оно бы смогло его просто напугать. Сняв наушники и остановив музыку, юноша убирает все гаджеты в карман плаща и присаживается на колени — их он не жалеет и даже не смотрит на то, что садится на мелкие камни.       Перед глазами больше не мелькает всё произошедшее, как в первую неделю походов на кладбище, а в груди больше совсем не жжёт; нет даже слёз, обычно льющихся ручьём, а руки не трясутся. Многое изменилось, но антураж остался прежним. Только вот теперь перед глазами мелькает чья-то русая макушка, которой никогда здесь и не было. Кто-то пробегается прямо за надгробьями и смеет тревожит кладбищенский покой.       Пальцы хватаются за камень, а перед Сонхуном теперь сияет бледное личико — оно ещё и улыбается, посмотрите на него. Какой-то, вероятно, соседский мальчишка.       — Что ты здесь делаешь? Правил не знаешь? — Пак хмурится и спешит подняться на ноги, дабы показать, что он выглядит куда грознее.       — Живу, господин! Протираю камешки. — Мальчик вытаскивает из-за спины хлопковый отрез, больше похожий на старые брюки или типа того, а после осторожно натирает надгробье, приглядываясь к текстуре. Она, к слову, везде одинаковая.       — Мне всегда казалось, что на кладбищах живут лишь мёртвые.       — А мне всегда казалось, что никто и не умирает, господин. Если они уходят, это не значит, что они умирают.       — А надгробье, по-твоему, — шутка? Их пишут без причины?       — Думаю, — шмыгнув носом и перестав делать вид заинтересованного в текстуре камня мальчика, он поднимает взгляд. Глаза у него очаровательны: по цвету напоминают карамельки из жжённого сахара, по вкусу — детство. — хм-м… Я думаю, что так людей пытаются найти, господин! Они ведь ушли и потерялись.       — Наивный.       Пара мгновений молчания проходят скомкано: Сонхун потирает свои колени пальцами (наверное, пытается убрать все те выемки, созданные галькой), чуть присев, а мальчишка рассматривает свою тряпочку, что-то тихонечко себе проговаривая. Наверное, вещает самому себе о том, что пора бы сходить к озеру и прополоскать её.       — А меня Рики зовут. — Улыбка на его губах расцветает приятно и плывёт до треснувших уголков губ, питая лишь искренние эмоции. Только неясно одно — чему радоваться-то. — А у Вас есть имя, господин… хм-м… — Рики заглядывает и смотрит на надгробные надписи. — Пак?       — Зови меня так, как зовёшь. Незачем тебе моё имя знать.       — Как скажете! — Рики заталкивает хлопковый отрез ткани в карман, пыхтя и недовольно хмурясь, когда толстые, растянутые карманы почти трещат по швам. — А Вы тут давно сидите? Родителей навещаете? А они давно ушли?       Сонхун ненавидит вопросы, кто бы их ни задавал. Он не умеет отвечать так, чтобы угодить всем и каждому, потому лишь отмахивается ладонью от мальчишки и спешит на выход из кладбища, не собираясь проводить время в чьей-то компании.       — Господин, а хотите, я Вас познакомлю со своими родителями? Они вон там! — Рики ладошкой указывает на крошечный домик охранника вдали и поворачивается к Сонхуну.       — Ты от меня не отстанешь? — Следует положительный кивок. — Ну пойдём, раз так.       Сонхун — самый младший член разрушенной семьи Пак, поэтому не имеет малейшего понятия о том, как вести себя с детьми. Сколько там этому Рики? Он выглядит вполне взросло, но эти ребяческие манеры не делают из него даже подростка. Ладно, он зарёкся молчать и не задавать вопросов, на которые сам не хочет отвечать.       И снова носок в кедах хлюпает; Сонхун раздражённо рычит, когда в голове откладывается цифра тридцать восемь, — ровно столько шагов пришлось на левую ногу, вымоченную в луже. Этот звук никогда так не раздражал, честно, но Сонхун старается ретироваться от лишнего шума, пытаясь вникнуть в бубнёж Рики.       Он всё это время разговаривал?       — Господин Пак, мы пришли. Зачем Вы забрались на крыльцо? — мальчишка непонимающе глядит на возвышающегося юношу и забавно хлопает глазами, пытаясь найти смысл его действий. Никто официально в гости и не приглашал.       — Ты хотел познакомить меня со своими родителями, разве не так?       — Так, господин Пак! Только они вот здесь. — мальчишеская ручонка указывает на парочку надгробий, находящихся критически близко к домику охранника, а после хмурит брови. Неужто не так объяснил?       У Сонхуна в груди что-то неприятно щемит, а лёгкие не позволяют сделать ещё один спасительный вздох. Как же там выходит-то? Колени нелепо подкашиваются, когда он старается рассмотреть надписи на надгробьях.       «Нишимура» — наверное, что-то из японского репертуара или типа того.       — Нишимура Рики?       — Верно, это я!       Глаза сами собой клеятся к чужим надгробьям, и лишь потом взгляд убегает к тому, что скрыто за хлопковой материей — она удивительно похожа на ту тряпочку, что Рики держал в руках. Сонхун ужасно виснет, когда пытается сообразить хоть что-то дельное, — вздыхает, когда его осторожно толкают в плечо.       — Господин Пак, Вы в порядке? Я обидел Вас?       — Почему надгробье закрыто?       — Господин охранник сказал, что камешку требует ремонт! А ещё попросил закрыть чем-нибудь, чтобы не пугать прохожих. Вы можете спросить, когда он проснётся!       — А зачем… — взгляд с огромным трудом отрывается от надписей и спасительно клеится к Рики, сложившему руки за спиной и раскачивающемуся с носков на пятки. Забавный такой, только вот улыбаться не хочется. Палец тычется в тот край, где не хватает ещё одного кусочка. — зачем ты отрезал?       — Мне нужна была тряпочка, господин Пак. Господин охранник наругался, когда узнал, что я хочу помочь и убрать здесь грязь.       — Я могу посмотреть, чья это могила?       — Нет-нет, не стоит! Она ведь некрасивая! Она не хочет, чтобы на неё смотрели!       Сонхун спешит дёрнуть ткань на себя, но Рики не позволяет — тянет с другой стороны, действительно пытаясь совладать со взрослым юношей. У него это плохо выходит, ведь второй край уже безбожно сильно оголяет грифельный камень надгробья, а мальчишеские пальцы зудят от ткани — натирает.       Ткань рвётся, как и последняя нить доверия Рики к новому другу, которого он всё ещё зовёт «господин». Хочется верить, что его любопытство уже прошло, как только ткань показала все данные умершего (по мнению Рики, ушедшего) человека. Сонхуну достаточно лишь имени, чтобы свалиться назад, поймав опору руками, и приоткрыть рот.       «Нишимура Рики».