Забытье и небытие

В этой дешевой, обшарпанной гостинице Кафка как всегда находит его безошибочно — словно хищник, которого манит запах чужой крови. — Не ребячься, Блэйди, — улыбается она, прижимая чуткие бледные без перчаток ладони к его ране, и в ее взгляде таится бездна, подобная космосу, такая же темная, безвоздушная, полная манящего небытия. — Разве мы не лучшие друзья? Боевые товарищи… Обломок рыцарской нагинаты засел глубоко под ребром, впившись в кость, скользкий от крови раз за разом выскальзывает из его пальцев, и Блейд глухо и зло рычит что-то невнятное в ответ на невинный с виду вопрос. Кровь темно-бордовым как ее помада ручейком струится по его животу, пачкая застиранные гостиничные простыни и ее тонкие пальцы. Лицо Кафки становится огорченным — искренне до насмешки. — Если есть кто-то ближе, скажи только, и мы непременно сюда позовем. На мгновение Кафку хочется разорвать, сорвать с лица эту тонкую, нежно-заботливую маску, но отчасти она права — сейчас никого нет ближе, так близко, что сладость ее духов переплетается с остро-соленым запахом крови, напоминая о смерти, маре и могильных цветах. Ее лицо, безмятежное, тонкое, полно спокойствия словно море в штиль, а холодные пальцы в крови, такой же густо-бордовой как ее помада, и когда она осторожно и умело запускает их в рану, боль привычно вспыхивает где-то под кожей и глубже. Перед глазами у Блейда ненадолго темнеет, дыхание прерывается, а в мягком, удивительно нежном взгляде Кафки беснуется небытие. Небытие и забытье — разве он не мечтал об этом? — Не дури, Блэйди, — повторяет Кафка певуче и томно. Коленом покрепче упирается в его бедро, и что-то нащупав внутри, плавно тянет с совсем не нежной, не мягкой силой. Новая вспышка боли оглушает так, что челюсти сводит, заставляет скрипеть зубами. А потом вдруг становится легче дышать. Влажно блестящими от крови пальцами Кафка задумчиво вертит обломок чужой нагинаты, трогает лезвие с глубокой щербиной, оставленной об его ребро. Кровь на лезвии такая же яркая как ее губы, а лицо полно искреннего, почти детского любопытства. — Что если оно отравлено, Блэйди? Заживет быстрей или медленнее? — Все равно, — равнодушно пожимает он плечами. Он действительно все равно слишком давно неживой — словно смерть отчего-то успела забыть об этом. А Кафка знает и помнит. Ручеек крови из растревоженной ей раны потихоньку слабеет и истончается, наконец, прекращает течь совсем, тело восстанавливает себя, заживляет, покорное дару-проклятию Изобилия. Извращенная, мучительная воля к жизни кипит и бурлит в каждой клетке, заставляя его дышать глубже, и запах Кафки — сладкий могильный цвет и кровь тараном врывается в легкие. Небытие и забытье манит его как наркотик и Кафка, конечно же, знает об этом. Кафка понимающе, нежно улыбается, прижимая к заживающей, влажной от крови ране ладонь. Кафка предаст его в любой момент — когда на то будет воля Элио, или так встанут звезды над ее бедовой головой, но это, в целом, не важно. Потому что нет никого ближе сейчас и ничего, и ее рот терпкий и сладкий от яда — или помады не важно тоже, потому что он слишком уже давно мертв. Когда позже Блейд с равнодушной усмешкой говорит ей об этом, она лишь снова касается затянувшейся раны на его животе потеплевшими пальцами и, нахально забрав из его губ последнюю сигарету, провожает взглядом сизые кольца дыма, тающие среди сети трещин на потолке. — Ах, Блэйди, Блэйди, — вздыхает она томно и нежно и немного сочувственно даже. На ее обнаженных мягких грудях и животе разводы засохшей крови, а лице полно извращенного, завораживающего умиротворения как после сокрушительной бури и кровавой битвы. Кафка знает и жизнь небытия в разрушении, и смерть разрушения в небытии. От Кафки пахнет кровью, сексом и тленом, и от ее запаха, от близости ее тела Блэйда вновь бросает в почти болезненный озноб и жар. Без жалости Кафка тушит окурок о стену, провожая задумчивым взглядом искры, гаснущие на грязном, липком от крови гостиничном полу. Мягкие, удивительно нежные, горькие губы обжигают его ухо шепотом. — Как все же отчаянно ты по-прежнему хочешь жить, Блэйди, милый, — смеется Кафка с незлой, чувственно сладкой хрипотцей, теплыми, тонкими пальцами удивительно нежно касаясь его губ. — Жить — а не существовать. Внутри как будто вновь проворачивается лезвие нагинаты, раздирая ему нутро. На мгновение Блейду хочется уничтожить ее, разорвать, свернуть тонкую, изящную шею, стереть в порошок, умереть, умереть, умереть, наконец и покончить с этим и так затянувшимся чересчур дерьмом… а потом он хрипло, громко смеется тоже, вновь подминает ее под себя, ощущая живую мягкость ее тела и ненадолго забывая про тлен. Острые ногти Кафки впиваются в его плечи, а тонкое, красивое лицо вновь становится полным искреннего блаженства как посреди разрушительной бури, посреди залитого кровью поля боя. Раз за разом с обворожительно нежной и ядовитой улыбкой Кафка глубоко запускает пальцы в его старые раны и новые трещины чтобы согреться — взамен он почему-то становится только крепче. Не рассыпается на куски