dragon

the neighbourhood — softcore (slowed down + reverb)

ему даже не нравится курить, но это большой секрет. то, как дым вьётся под потолком, пропитывая рукава свитера, и оседает едкой пылью на волосах — своеобразный вид эстетики, что джисон выбрал когда-то по дурацким пабликам с цитатами и ремиксами слоуд энд реверб. сладкий привкус яблока или вишни, может, чего-то тропического или мятного разбавляет горечь табака, и кашлять тянет уже не так сильно. слишком привычно теперь, зависимость скорее не от никотина, а от регулярных вылазок на балкон позалипать на небо и звёзды, рассветы как-то вечно проёбываются, потому что надо давно восстановить режим. первую сигарету запить белым химозным монстром, не забыть наушники, чтобы не сдохнуть от скуки по пути на учёбу, да и чего скрывать — на занятиях тоже. поспать сегодня получилось едва-едва. привыкший пинаться и разговаривать во сне, джисон чувствовал себя более уставшим сейчас, а не после пяти часов работы на ногах и быстрого ужина разваренной лапшой. здание универа маячит где-то в отдалении, почти незаметное из окна маршрутки, туман сегодня густой и плотный, словно вата, забивается в лёгкие и стекает внутри мерзкими холодными каплями. здесь он максимально не чувствует себя собой, хотя ни формы, ни строгих наказаний за прогулы и незачёты никто не устанавливал. а ещё — строго следят за травлей, да и все адекватные вроде как, но всё равно. душно и в окно выпрыгнуть хочется, прогулять весь день где-нибудь в скейт-парке или кино, игнорируя косые взгляды кассирши. или наесться чипсов у кого-нибудь дома и залипать в приставку, пока в глазах не полопаются все капилляры. жалко, что в двадцать такое уже не прокатывает. универ же — сплошная тоска. приятно находиться в этих стенах только когда коридоры не гудят от визгливого смеха или топота танцоров, которым зачем-то отдали весь третий этаж. однажды потолок обрушится во время их очередной неебически активной тренировки, вот честно. до пары десять минут, можно было и позавтракать успеть, но теперь только слушать отголоски репетиции народного оркестра (бля, домра это вещь) и попытаться набросать что-нибудь в блокноте, видавшем лучшие времена. внутри уже шпарят на полную батареи. капля пота стекает по спине, да, жарко, да, полностью в чёрном, потому что часть стиля. терпеть, блин. открыть бы окно, да всё равно сейчас особо чувствительные к сквознякам понабегут и закроют, дует им. — занято? джисон от неожиданности вздрагивает, сканируя рассеянным взглядом полупустую аудиторию, останавливаясь, наконец, на парне в насквозь промокшей футболке. ярко-рыжие волосы (крашеные, что ли?) прилипли ко лбу. тёмные глаза изучают в ответ со всей прямотой и наглостью. — за что мне такая честь? парень хмыкает, будто бы удивляясь, что джисон ещё не упал ему в ноги, и поправляет дрожащей рукой лямку спортивной сумки. тяжёлый, драматичный вздох срывается с его губ. — ты сидишь на последней парте, а я не горю желанием бесить препода, которому пытаюсь сдать этот ебучий зачёт уже в третий раз, — говорит он резко, — так понятно? джисон молча двигается поближе к окну, тоже не то чтобы горя желанием выяснять, что с этим челом не так. типа, не поймите его неправильно, танцоры обычно противные, но в данный момент они одинаково потные, поэтому потерпеть, наверное, можно. — чё хмурый такой? да бля. — какое там предложение в конце? ты сфоткал? в смысле, не сфоткал? я с тобой конспектами делиться не собираюсь. — слушай, ты... — минхо, — какая гадкая язвительная улыбка. — охуенно, минхо, очень рад. не соизволишь заткнуться? — бросает джисон неожиданно резко. этот постоянный источник шума действует ему на нервы. — фу, какой грубый, — бурчит рыжий в притворном возмущении, — я вообще-то старше. как тебя зовут? джисон не отвечает, продолжая записывать никому не нужную лекцию в тетрадь. вероятнее всего, она останется навсегда похороненной на дне его рюкзака, потому что пользы от неё никакой, но ему всё ещё нужно протирать штаны в этом забытом богом месте ближайшие несколько лет. потому что слишком не хочется в армию. и потому что уговорить мать поступить на теорию музыки вместо условного юридического было чертовски сложно, но вот он здесь — пытается вынести хоть каплю ценной инфы из всего этого пиздеца. ожидаемо не выходит. сюрприз! для того, чтобы писать хорошие треки, не нужно забивать голову чем-то давно устаревшим. он знает, что так думают многие, но только у него — почему-то — не получается встроиться в эту дурацкую систему. просто делать то, что требуют, особо не задумываясь. исправно тянуть руку, зазубривать информацию, вылетающую из головы сразу после того, как препод черканёт что-нибудь в зачётке, грызться за дополнительные баллы и рефераты. от них тут почти не требуют сочинять самостоятельно, смешно в какой-то степени — творческая специальность, не допускающая свободомыслия, но джисон малодушно радуется, что до его мелодий, от идеала бесконечно далёких, от академических стандартов находящихся вообще в другой стороне, ручонки преподов никогда не дотянутся. или не в ближайшее время, по крайней мере. ну, а о стихах и говорить нечего. с ними куда сложнее, боже, этот бедный блокнот подвергается пыткам по сто раз на дню, там и страниц-то почти не осталось — все вырываются, потому что глупо и не талантливо. теория, блять, музыки. это как изучать теорию бега, не имея возможности сделать даже шаг — получишь битой по коленной чашечке, ведь нужно сначала изучить ширину и направление шага, движение мышц, как ходили другие, жившие давным-давно и по другим правилам. ладно, может, чересчур драматичная картина выходит, но раздражительность сегодня почти из ушей льётся, потому что лекция тупая и одногруппники, которые любят скрыситься по кучкам, потому что желудок пустой и новая пачка мальборо с двумя кнопками осталась в джинсовке дома. придётся домой тогда на маршрутке, а хотелось, если честно, пешком, хоть и дольше. к обеду распогодилось, подышать прогретым осенним воздухом хочется хоть немножко, но без сиг оно всё не то. — мелкий, поделишься? десять минут прошло с конца лекции. джисон смотрит на солнце, высоко задрав голову, и щурится. опять появился из ниоткуда и сбил весь настрой. — танцорам курить нельзя. минхо изучает его. хорошо, что заткнулся, только липкие мурашки расползаются от затылка, не страшно, скорее — тревожно, слишком уж внимание пристальное. всё та же спортивная сумка шуршит, как по сигналу, каждые секунды три, и рука сама тянется, наконец, поправить нормально. — смотреть больно, — поясняет джисон. — странно, что я не видел тебя тут раньше, — минхо тянет это так подозрительно, будто джисон самая опасная в мире маньячина, и его непременно нужно вскрыть (образно, разумеется) и изучить. ну, для науки какой-нибудь. его волосы, уже высохшие, немного пушатся и лезут в глаза, аромат цитрусового олдспайса вперемешку с потом забивает в нос. чихать тянет. — я приложил для этого все усилия, — джисон хмыкает, кутаясь в толстовку посильнее, — ты б помылся, что ли. — сигу зажал, да? — последняя. прикопался тоже, — отвечает младший тихо. с минуту они стоят в тишине, изучая изрисованную надписями витрину ларька с мороженым, что стоит тут, заброшенный, давным-давно, прикрывая импровизированную курилку от посторонних глаз. через открытые окна слышно, как распеваются девочки с вокального, а оркестр после небольшого перерыва начинает репетицию. интересно, может, джисона хоть на треугольнике туда играть возьмут. или на ксилофоне. — вот что, — начинает минхо, прочищая горло, — у тебя эта лекция по вторникам и четвергам. я по четвергам там быть никак не могу, у меня другое занятие по расписанию, но записи нужны нормальные, чтобы учить по ним потом можно было. и задания тоже как-то ему сдавать надо. сможешь помочь? джисон замирает с выражением чистейшего недоумения на лице. — а мне с этого... — благодарность? — пытается минхо. — попробуй ещё раз, — хан фыркает и улыбается теперь уже расслабленно. ну, это минхо нужна услуга, не наоборот. — сиги? — о, уже лучше, — задумавшись, джисон распутывает наушники, которые валялись в кармане с эпохи динозавров, потому что беспроводные, конечно, вовремя сели, — и кофе. раз в неделю. — ты охуеваешь, малыш, — минхо смеётся слегка истерично, но мягко как-то. приятно уху. — у меня другой мотивации, кроме как записать для тебя лекции, ходить туда нет. так что я думаю, что это даже мало, малыш, — огрызается джисон, встречая заинтересованный взгляд старшего. — ты дурак? — типа того, — бросает джисон, надевая наушники и разворачиваясь в сторону остановки, — захочешь, напишешь.

***

штанга в ухе постоянно цепляется за провод и бесит. в автобусе душно, пиздец, и пахнет так, будто кто-то умер, листва прикольно-жёлтая, хрустит под ногами и разлетается, рукам уже холодно так, что приходится прятать в карманы. на ужин жареная картошка, мама допытывается, как там на учёбе, подливает чаю и песочное печенье суёт, чтобы щёки были ещё больше, наверное. — это вот, девочке своей подаришь. картошка тут же поперёк горла. мать про год отношений помнит, а вот он — забыл, но теперь-то какая разница. флакон каких-то духов, выглядит симпатично, пахнет пряно и сладко, но как знать, как она бы отреагировала? джисон немножко даже радуется, что они расстались, потому что ещё одной мерзкой ситуации удалось избежать. и вместе с тем — сердце болит за маму, которая хотела её порадовать. у неё нет имени. нет больше совместных фоток, той самой песни, под которую первая любовь разрывала изнутри грудь, нет больше прогулок, ночёвок, бесконечных созвонов. нет обещаний губы в губы, мы ведь навсегда, правда? как и мысленной карты родинок на её теле, выученного наизусть номера, вездесущего запаха её парфюмированного шампуня — ничего из этого. она не пользовалась ничем больше — просто не любила. ещё не любила холод, сладкий чай, и, как оказалось, джисона. мама не могла об этом знать, и наверное, как хороший сын он должен улыбнуться, спрятать где-нибудь злосчастную коробочку, а потом соврать, что ей понравилось. но его мама совсем не глупая. — ох, сынок, — её ладони тёплые-тёплые, — так бывает. джисон впервые разрешает себе расплакаться, в самом безопасном месте на свете — маминых объятиях, отпуская всё то, что терзало в последние месяцы. наговорившись, засыпает всё равно лишь под утро, мысленно вновь и вновь возвращаясь к тому самому разговору и её красным от слёз глазам, в которых не было ничего, кроме жалости. ну и похуй. ничего из этого не было. или было, но не с ним. и давно не имеет никакого значения.