You're my volcano, Lee Minho

– ну и что это только что было? в темных глазах Минхо плывут ровные строчки титров. с улицы доносятся приглушенные звуки города, все так же кипящего жизнью в этот тихий, вечерний час. в студии, которую отвели под Хана и его извечную бессонницу, стоит приятная прохлада. В странно жаркие майские дни, когда сами крыши здания готовы расплавиться, как мороженое в палящих лучах солнца, предложение скрыться от всего мира под просмотр фильма было как нельзя кстати. только вот фильм оказался откровенно дерьмовым. – м-мда. – протягивает голос слева, и, обернувшись, Ли замечает, как Джисон нервно растирает тыльную сторону шеи. всегда так делает, когда ему неловко: ну, логично, он же это убожество предложил. – сколько им на это выделили? чт... сто миллионов долларов? – просматривая общую информацию в видеосервисе, Минхо принимает ряд ровных нулей за личное оскорбление. пока заходящее солнце обволакивало стены студии теплым светом, они хрустели соленым попкорном и перекидывались замечаниями о происходящем на экране. у Минхо еще теплилась надежда на мало-мальски сносный исход, но по истечении трех часов их ждал.... открытый финал. больше всего на свете Ли ненавидел незавершенность: от выводов в разговоре до полностью выученных связок; он ни за что, никогда не позволял себе не доделывать, и страшенно не любил этого ни в людях, ни в произведениях искусства. тем более в мировом кинематографе, добротную часть которого они отсмотрели вместе. – жесть, они спустили половину бюджета на камео этого актёра, который в той дораме... Ханн-и, ты меня слушаешь вообще? Минхо останавливается на полуслове, так и не получив ответа на предыдущую фразу, и оказывается прав – сбоку слышится запоздалое: – ага, а… ты не мог бы повторить? титры, казавшиеся бесконечными, наконец прерываются после знака авторского права. Минхо вздыхает. – что с тобой сегодня? ты и дерьмо это вполглаза смотрел. в студии снова затягивается чересчур продолжительная пауза. – Хан. – да-да, извини. – младший торопливо вскакивает с места.– я выключу. почти пустое пространство комнаты пересекает спина Джисона, обтянутая черной футболкой. Он упирается ладонью в стол и начинает кликать по крестикам над вкладками, уничтожая последние следы дрянного фильма. Ли в легком недоумении, но не спешит допытываться: Джи, скорее всего, расколется через несколько минут. в противном случае то, что его гложет, не настолько существенно, чтобы с кем-либо делиться. Минхо отставляет пустую тарелку в сторону, и даже это мимолетное действие отдается во всех углах студии тихим, звенящим эхом. чем больше камбэков оставалось за плечами, тем более усердно работала команда 3RACHA. по существу, это решение нужно было принять давным-давно; не мучить Чанбина, Чана и Джисона необходимостью устраивать войну за место в звукозаписывающей комнате, когда ночное озарение не позволяет провалиться в сон. теперь, с появлением двух дополнительных помещений творческая дилемма была разрешена. у входной двери все еще стояли не выброшенные коробки с техникой, часть которой Сон так и не распаковал за этот месяц. наверное, были дела поважнее. – Минхо? – негромкий голос Хана нарушает тишину, осевшую после очередной паузы. – я тут это... песню написал. дашь обратную связь? – с таким условием, что ты виснуть перестанешь, окей? – shine like a diamond, K? – Джисон чересчур манерно передразнивает его строчкой из предстоящей заглавки, и оба моментально заходятся в микро-приступах смеха. последний клик мышки. парень возвращается на прежнее место, прячет улыбку, что все еще приятно растягивает уголки губ. программа отсчитывает несколько секунд, прежде чем студия тонет во вкрадчивом, нежном сплетении звуков. теперь Минхо понимает, что было причиной его провалов в параллельные миры. начальная, робкая мелодия идет на крещендо, и нечто отстукивает пульсирующий бит, пока в сочетание звуков, словно из-под толстого слоя воды, не просачивается его голос. Защищу тебя, если болит – всё хорошо Все раны, что останутся, я перевяжу Ведь ты уже мой личный грех (личный грех) Сияй для меня, Ярче, ещё Ты можешь осветить даже Самую темную ночь Пока ты со мной, не страшно ничего Встречу тебя сотни раз – мало, хочу ещё И будто видишь лишь ты, не важно, ночью иль днём Те шрамы, что в сердце всегда моём Твои объятья окутали теплом И впервые до слёз. Наверно, всё прошло Защищу тебя, если болит – всё хорошо, все раны, что останутся, я перевяжу Ты уже мой личный грех, который слаще зла, я от него не откажусь Внезапно чувственный голос, дающий обещания, в которые верится в то же мгновение, легко и бесповоротно переходит в отчаянную читку на самом исходе дыхания. Ты можешь чувствами обжечь иль снова ранить, но я здесь И могу кем угодно быть, пока в сердцах хоть что-то есть Да, будет больно, но неважно Можешь сжечь меня, Но в отличие от тех, кто уходит, я лишь обниму тебя Подобна вулкану Любовь температуры, что расплавит только тронь И даже на конец земли возьми меня с собой И ничего, если там всё сгорит, Хоть после сотни возвращений, выбор мой – это всегда… (Ты) И я в тебе могу растаять Обними меня даже через боль, всё окей (Оо) Среди холодных и суровых скал Нуждаюсь я в твоём тепле, ты – мой вулкан Припев, не давая продыху, сменяется рэп-частью. Знакомый, слышимый ежедневно голос чеканит слова, мешает их с нетипично глубокими – коммерческий сонграйтер вряд ли одобрил бы – выдохами в микрофон, и, кажется, впервые в собственной дискографии Хан сплетает в читке непередаваемую нежность и неоспоримую твёрдость. Я засуха – ты дождь, я лист – ты стих, Моё пустое сердце сияет лишь из-за тебя, мой свет Твоё тепло, мой дом, мой дух, мой бог… Поймай, когда упаду и я вновь взлечу Дни падения были печальны, но Увидел тебя, и улыбка не сходила с лица По-че-му не хочется мне назад Счастьем кто всех-всех-всех ярче сияет, тебе Всё отдам на свете Я каждый день чувствую тебя И завтра жду, не дождусь Какой будет яркой улыбка твоя, что заставит смеяться меня в этот раз Защищу тебя, если болит – всё хорошо, все раны, что останутся, я перевяжу, Ты уже мой личный грех, который слаще зла, я от него не откажусь Ты можешь чувствами обжечь иль снова ранить, но я здесь И могу кем угодно быть, пока в сердцах хоть что-то есть Да, будет больно, но неважно Можешь сжечь меня, Но в отличие от тех, кто уходит, я лишь обниму тебя мелодия замедляет круговорот прожитых эмоций, и теперь Ли понимает, что это был за стук. биение сердца. в студии повисает тягучая тишина. Минхо сидит неподвижно: упирается лбом в основание ладони и гипнотизирует взглядом пол. все еще чувствуя послевкусие песни, он еще долго не поднимает глаз, пока не ощущает на себе ожидающий взгляд хубэ. тот как бы спрашивает: ну что, как оно? тяжелый вздох вырывается против воли, и Ли выпрямляется, встречаясь с глубокими, как тягучая патока, глазами. – слишком приторно, да? – замявшись, интересуется Хан, пока этот самый взгляд смещается к экрану с открытым текстом того, что только что проникло Минхо глубоко в височные доли мозга. – много повторов одних и тех же частей. мне... захотелось больше реприз, но сейчас думаю, что перегнул, и... – говорит торопливо, спотыкаясь о слова в попытке заполнить образовавшуюся пустоту. – Джи, это волшебно, – наконец изрекает Минхо, обрывая младшего на полуслове. в системе координат Ли Минхо присутствовали слова «дерьмово», «не очень» и «хорошо», четвертого было не дано, однако ни одно из них не могло относиться к тому, что он только что слышал. Джисон округляет глаза – Ли видит это в приглушенном свете экрана. – ты серьезно? – более чем. взгляд старшего смещается на строки лирики. это не первый раз, когда Хан пишет про любовь, но совершенно точно первый, когда у него получается. Джи в этих строчках открытый, готовый принять все от этого... человека. Хан Джисон готов брать за кого-то всю полноту ответственности – даже эта фраза звучит как что-то невероятное. где-то глубоко внутри Минхо уязвляет укол ревности. – Ханн-и, – Ли поворачивается к предмету своих мыслей. – это сильно. ты не мог такое написать после просмотра дорамы, – заходит издалека. Джисон сильнее закусывает губу и прерывает зрительный контакт. и почему Минхо такой догадливый? почему вот так, на ощупь, по наитию, чувствует все самое сокровенное, что Джисону удается прятать от всего остального мира, но только не от него? – ты прав, – признается нехотя. Ли хмурится: неужели это тот самый Ханн-и – раскрытая книга и ходячее радио, у которого просто не может быть чего-то невысказанного? когда в жизни Сона происходит что-то, претендующее на значимость, в течение десяти минут об этом знает не просто Минхо, но целое здание компании. – Ханн-а, она же о ком-то конкретном, так ведь? – еще один выстрел в упор. Джисон борется с мыслью бросить в него умоляющий взгляд, а то и вовсе попросить закончить этот разговор, однако прекрасно понимает, что тогда уже будет не отвертеться. с другой стороны… разве он сам не запустил обратный отсчет своим предложением прослушать этот трек вместе? разве он сам не хотел, чтобы когда-нибудь это вскрылось? – эти строки об одном очень важном для меня человеке. у Ли вяжет во рту: не столько от того, как он называет этого кого-то, сколько от того, что Джи снова юлит. да скажи уже ты, блин, кто это. Минхо примет любую без лишнего слова. во время шоу на выживание у Хана была девушка. Ли помнит, как тот сбегал после изнурительных тренировок на какие-то полчаса совместного времени и тихо смеялся с ней на входе в компанию, держал один зонт на двоих, пока по обоим нещадно хлестал проливной дождь. с тех пор Джисон был один. отношения не выдержали оглушительного дебюта и, дав трещину, пошли на дно. но даже тогда Сон не писал ничего такого, что слышал Ли сегодня. а Ли тогда влюбился, почти сразу. влюбился в широкую улыбку, в задорные глаза. влюбился в заразительный смех. в его ошеломляющий, молниеносно быстрый рэп. в его упорство, в бессонные ночи, в сто двадцать попыток на одну фразу в песне. в его заботу и любовь, которые Хан щедро дарил всем вокруг: от мемберов до членов стаффа любой позиции. в его пальцы, которые сплелись с собственными, когда Пак Джинен сказал ему практиковать при всех читку. Минхо не удавалось полностью скрыть это жгучее чувство. оно проступало, как подснежники из-под промерзлой травы, в частых прикосновениях, теплых взглядах и махровом одеяле, которое Ли набрасывал на плечи Джисона, когда тот раскрывался во сне. Минхо не смел намекать о большем. ему не хотелось нарушать то хрупкое равновесие, которое образовалось недавно между ними двумя: от шуток, понятных лишь обоим, до марафонов аниме под попкорн, передаваемый из рук в руки. иногда Ли позволял себе снова переплестись с ним пальцами, и от этого ощущал себя самым счастливым человеком на свете. большее могло все испортить и даже оттолкнуть. – а я ее знаю? утвердительный кивок (еще бы ты с собой не был знаком, Ли Минхо). Ли усиленнее работает извилинами, перебирает в памяти сотни женских лиц, с которыми Хан предположительно может иметь что-то общее. находится слишком много, чтобы быть уверенным хотя бы в одном варианте. любопытство, смешанное с безусловным чувством личного бессилия, само движет его вперед. – расскажешь о ней? сцепив пальцы в замок, Хан издает громкий выдох и резко поднимается, смещается к окну. как будто увеличившееся между ними расстояние поможет сохранить лицо. вот бы на город сейчас упал метеорит и избавил его от необходимости отвечать. – это так важно? – очередная жалкая попытка. – да. мне интересно, – немедленно. Джисон закрывает окно, оставляя звуки наружного мира за толстым слоем стекла. идей того, как вырулить из этой западни, больше не остается. а что, если?.. завиральная мысль зависает на периферии сознания ярким, легко различимым пятном. Джисон косится на блондинистую макушку, проходится взглядом по длинным пальцам, сжимающим чехол телефона. может, все же?.. несколько секунд, пока его наконец не прорывает, кажутся вечностью. – у этого человека сильные, теплые руки, он всегда носит осенью мятный шарф и никогда не пьет кофе без трубочки. внутренности стягиваются в тугой узел, покрываются тонкой коркой льда изнутри. Джисон ужасается самому себе, дуреет от своей же наглости, однако не может остановить предательский язык, выдающий подчистую все, что он успел намолчать за этот долгий год. – когда меня нет в комнате, этот человек берет мой телефон и забивает галерею своими селфи. я… так и не удалил ни одно из них. а еще он как-то натер палец о струны и пообещал, что больше в руки гитару не возьмет, но на мой день рождения именно он играл мелодию общей песни, когда меня поздравляла вся команда. поглаживая пальцем чехол, Ли замирает в странной догадке, напрягается, словно ему в позвоночник всунули иголку. – однажды он поклялся мне, что больше никогда не оставит меня одного. они тут же встречаются глазами. Ли помнит. прекрасно помнит эти страшные зимние вечера, когда Джисона могло затрясти от простого вопроса визажиста. как он ловил дрожащие руки, прятал его лицо в капюшоне толстовки и безостановочно шептал слова успокоения. в надежде заглушить звуки внешнего мира, казавшегося Сону таким опасным. после того периода панических приступов он научился определять его состояние по малейшему движению бровей. когда Джи не мог нормально дышать, они дышали вместе, закутывались в пушистое одеяло и долго-долго говорили: Джисон едва ворочал языком, и порой для того, чтобы он мог довести до конца мысль, требовалось очень много времени. Ли молчал, наблюдал за младшим сквозь полуопущенные ресницы, и – ненавидя себя за эту мысль – был страшно рад тому, что он рядом. самой ценной наградой в эти дни были не победы на музшоу, а его улыбка, и чудесный, заразительный, низкий смех. но однажды Ли не успел. уехал на другой конец Сеула на какие-то «важные модельные съемки», когда у его Джи снова начался приступ. Чан запретил Феликсу говорить об этом, однако положение дел было настолько удручающим, что тот все-таки позвонил. Ли помнит это страшное чувство бессилия, когда самый дорогой человек в мире балансирует на грани жизни и смерти, а ты на какой-то хéровой съемке, на другом конце города, через десятки километров и сотню переплетений кварталов. и ты можешь не успеть. Ли тогда повел себя просто отвратительно. растолкал всех на площадке, послал к черту собственного менеджера и вылетел в одной футболке в 0 градусов по Цельсию. безумие, но уже через считанные двадцать минут он прижимал мелко дрожащего Джи к своей груди, стирал с его щек дорожки слез и сам, едва не плача, шептал на ухо извинения. в тех объятиях и пообещал: он больше никогда не оставит его одного. уткнувшись носом куда-то под ключицу Минхо и жадно вдохнув его запах, после сильнейшего в жизни спазма Хан, парадоксально, впервые ощутил себя в полной безопасности. и снова почувствовал то самое полузабытое ощущение, когда совершенно здоровое сердце перестает биться в такт. отрицать это чувство было довольно просто. Джисон не испытывал недостатка в прикосновениях и совместном времени, ведь с того самого случая их с Минхо расписание сделали практически идентичным – так, чтобы всегда держать руку на пульсе, если дело касается его диагноза, потому что лучше самого Ли с этим не справится никакая сиделка. отступиться от собственных чувств это, однако, не помогало. Джисону привычно просыпаться среди ночи от подходящего для трека бита или хлесткой рифмы – недостающего звена в недавно написанной партии. отфильтровывая все, что может произвести собственный опыт, подсознательная генерация идей довольно часто подкидывает такие финты. однако с ним пока не случалось мотива, который бы не позволял спать несколько недель. получалось не то, что он слышал в ночной полудреме. Джисон просто не мог воплотить это чувство, и оттого не был уверен, сможет ли он когда-нибудь закончить. завершить этот трек все-таки вынудило подорванное здоровье. был ли он хоть сколько-нибудь доволен? вот и нет. но не сумел удержаться от соблазна и показал. черт побери, именно ему показал! оцепенение Ли длится непростительно долго. – так она… обо мне? легкий кивок, взметнувший темную челку: – ага, хен, – отчего-то легко признается Джисон. неконтролируемый приступ смеха от ощущения полного абсурда ситуации растягивает уголки его губ. одна бровь Минхо непропорционально приподнимается, пока мыслительные процессы раскладывают по полочкам только что сказанное. он всегда был таким: собранным, последовательным, как алгоритм в вордовской таблице. совсем не чета Джисону. молчание затягивается, пока на губах предательски увядает эта неловкая улыбка. взгляд темных глаз неотрывно буравит те, что напротив, и терпеливо ждет вердикт одному из череды его сумасшедших поступков. этот, наверное, был самым сумасшедшим из всех. минхо тихо вздыхает. параллельно с тем, как опускаются его широкие плечи, хан отворачивается и закусывает щеку изнутри. ну конечно. разве могло быть иначе? Ли продолжает следить взглядом за тем, как младший неестественно резко смещается к компьютеру и нажимает на завершение работы. еще минута, и Джи наверняка смоется отсюда – для того, чтобы понять это, совсем не нужно быть Ли Минхо. – Джисон, – обозначает голосом парень и подходит ближе. ладонь мягко ложится на плечо, отчего Хан слегка ежится, но оборачиваться не спешит. напряженно думает, какой же он дурак набитый, что открылся, что понятно было изначально – они bro's, homies, кто угодно, но никак не это. не то, что было высечено под веками и прописано, от первого биения сердца до последнего, в этой треклятой, сопливой песне, похитившей две недели его сна. Хан настолько громко думает, что расшифровывать его мысли так прозаически просто. – прибраться бы тут, да и... поздно уже, хен, пойдем спать. Хан медлит в страхе обернуться; а рука Минхо растекается теплом по плечу, пока тот терпеливо ждет. вот только жалостливых фраз сейчас не хватало. Джисон уже представляет, как оборачивается, демонстрирует Минхо потухшие глаза и получает град мягких слов его спокойным голосом, который действует на него как мантра. он уже и так пожалел, что у него в голове перещелкнуло, так еще и это… как речь персонажа в геймплее, которую никак нельзя пропустить нажатием кнопки. ну, обернуться все-таки, наверное, надо? – слушай, я... сам не знаю, что на меня нашло и зачем я это сделал, так что давай просто забудем, и... – Джисон разворачивается и сразу сталкивается с Ли лицом к лицу. не то, чтобы это крохотное расстояние было чем-то новым: они могли издеваться так друг над другом по сто раз на дню, однако сейчас, пока припев прокручивался на репите в голове у обоих, оно приобрело другой, намного более личный оттенок. – не извиняйся. песня и правда хорошая, – примиряюще шепчет Минхо. их глаза встречаются, и на губах старшего появляется улыбка – у Хана тут же краснеют кончики ушей. снаружи темнеет, все сильнее и сильнее, но неровный голубой свет от монитора, который еще не успел выключиться, очерчивает виденное тысячи раз лицо. Ли будто видит его впервые, словно и не рассматривал столько раз: тогда, когда никто не видит и тогда, когда видят все. слегка напряженная линия бровей придает глазам Хана что-то невыразимо печальное, что-то, чего не должно возникать у человека, который умеет смеяться каждой черточкой своего лица. ладонь старшего мягко прикладывается к его щеке, и Джисон расслабляет поджатые плечи. какой же он все-таки... безбашенный. отчаянный. еще ни разу в жизни Минхо не набирался смелости признаться кому-либо в своих чувствах. а Джи написал ему песню. а Джи отдал себя в ней на растерзание: ломай, рви и терзай, но, пожалуйста, будь в порядке. даже не будь со мной. монитор устройства, повинуясь заданной команде, постепенно меркнет, пока в студии не воцаряется темнота. Ли смаргивает, привыкает к полумраку, скрывающему детали, и замечает, как ярко мерцают звезды над высокими зданиями Сеула. как тихо, словно боясь спугнуть, дышит в основание ладони его Джи. подушечка большого пальца мягко спускается по его скуле. цепкие пальцы бережно охватывают островатый подбородок и чуть приподнимают лицо, вынуждая вновь встретиться взглядами. глаза Хана блестят ярче сеульских звезд. последняя мысль перед тем, как приблизиться и накрыть его дыхание своим. его Ханн-и не ожидает этого: слегка напрягает руки и смущённо отстраняется, но Ли удерживает, ловит ладонями за предплечья и вновь притягивает к себе. кончик языка влажно очерчивает красивый изгиб его губ, вырывает у Хана судорожный выдох, и Минхо чувствует, как руки в его ладонях вмиг покрываются мурашками. – ну же, Джи. – ободряющий шепот в подбородок. их губы снова врезаются друг в друга, и Джисон запоздало цепляется за плечи Ли. наконец отвечает. поддается, льнет, но не позволяет вести и раз за разом отыгрывает первенство. Минхо не раз представлял, каково это – целовать этого человека-вспышку, прижиматься своей грудью к его и жадно ловить дыхание губами, но то, что он фантазировал, затерявшись мыслями, когда они были вместе, не шло ни в какое сравнение с тем, как это ощущалось сейчас. ладонь Джисона поднимается вдоль тыльной стороны шеи, и пальцами младший зарывается прямо в копну светлых волос. теперь черед Ли срывать дыхание и вздрагивать от волны мурашек. Хан держит крепко, целуется отчаянно, улучает момент и сладко прикусывает нижнюю губу. усмехается, когда от этого Ли предсказуемо дергается – кошачьи повадки, как сказали бы стэй. воздуха предательски не хватает; между разорвавшими поцелуй губами протягивается тонкая ниточка слюны. оба дышат как очумелые, и Джисон сбивчиво шепчет, тут же расходуя судорожно набранный кислород: – ты... не прав, Минхо... – старший вопросительно выгибает брови. – это фиговая песня. Минхо прошибает, когда они вновь встречаются глазами, прошибает током через все позвонки. потому что Хан больше не прячется. Хан смотрит на него так отчаянно, так душераздирающе нежно, словно Минхо – самый драгоценный человек на этой огромной планете. словно есть он, а где-то на втором плане все, о чем даже думать не хочется. вот оно: то, про что изливал душу Джи. это пекло, это лава. это магма из самого центра земли. из самого сердца. – почему фиговая? – Минхо переспрашивает. парень улыбается и слегка касается кончика его носа собственным. – потому что я могу написать о тебе лучше. достаточно хорошо, чтобы ее захотел исполнить сам Weeknd, – запальчиво заявляет Джисон в губы напротив и вновь прикипает к ним своими. Минхо расплывается в широкой улыбке, обхватывает рукой его талию и одним движением сдвигает в сторону мешавшийся макбук. наружнее окно облепляют противные призраки завтра. завтрашний дождь, новое шоу, страх того, что теперь, когда что-то есть, это что-то действительно может привести к последствиям. страх тяжелого разговора с Чаном. нарастающая тревога того, что об этом может узнать компания. тремор от обвала продаж, когда вскроется, что любимчики миллионов и думать не смеют ни о ком другом, кроме друг друга. это будет завтра. или же в завтра через день, месяц, год – не важно. мертвенное дыхание их общих страхов рвется в закрытые окна, готовое разрушить то, что возникло на глазах, в этой самой комнате, посреди пыльных коробок и гулкого эха. однако эти призраки завтра бессильны перед извержением двух вулканов. *** Минхо доводит его до самой двери, совсем как девчонку. – хорошей ночи. – и тебе. последний поцелуй, пришедшийся в лоб, все еще пылает где-то чуть выше бровей. Джисон продолжает пялиться в потолок, не в силах сдержать мечтательную улыбку, и снова и снова прокручивает на репите его последнюю на сегодня фразу. Минхо наказал ему выспаться. даже у Чана выбил отгул на утреннюю тренировку, лишь бы темные круги, пролегшие под глазами, наконец исчезли с любимого лица. ну... Джисон слегка качает головой, будто бы в ответ на его строгий взгляд. прости, хён, но выспаться сегодня вряд ли получится.