сплетник

Хёнджин заходит в туалет, обычно пустующий из-за кучи строительного хлама рядом. Он в предвкушении закурить и расслабиться, устроившись на подоконнике на всю оставшуюся перемену, но едва скрипучая дверь открывается, до него доходит: он здесь не один. Не то чтобы его это сильно останавливало, но мокрые звуки поцелуев из средней кабинки определенно привлекали внимание. Это был уже профессиональный интерес: кто с кем? Школьный паблик жаждал новых открытий. По-хорошему Хёнджину нужно тихо выскользнуть обратно и подождать снаружи, чтобы его не заметили. Но он не успевает сделать и шагу назад: дверь кабинки открывается с резким звуком и выпускает одного человека. Это был Хан Джисон — его одноклассник, который сидел прямо перед ним и своей неширокой спиной даже не закрывал Чонина за первой партой. Это был Хан Джисон, по которому почему-то тащилось абсолютное большинство девочек в их классе, но который ни с кем из них не встречался. Джисон сталкивается с ним взглядом, и Хёнджин чуть ли не падает, делая шаг назад и спотыкаясь о порожек. Если взглядом можно было убить — он был именно таким. Глаза Джисона, обычно искрящиеся позитивом, буквально прожигали в нем дыру — или, скорее, делали аккуратное входное отверстие, сразу вместе с выходным. Джисон ничего не говорит, просто медленно двигается вперед, и Хёнджин жмется к двери, будто стараясь слиться с ней воедино, и пропускает его наружу. Джисон уходит, так и не сказав ни слова. Хёнджин облегченно выдыхает, когда его наконец не пытаются уничтожить взглядом. Было ли ему страшно? Может быть, совсем чуть-чуть. Такая смена настроения на лице Джисона была действительно необычна, но вряд ли бы он мог перевести угрозу во взгляде в нечто более физическое. Хёнджин вспоминает про зажатую между губами сигарету и щелкает зажигалкой. Хорошо. Помимо прочего, оставался еще один важный вопрос: кто та счастливица, которая смогла заполучить внимание Хан Джисона? Хёнджин делает первую затяжку, захлопывая за собой дверь и проходя внутрь туалета. Он идет к окну, по пути бросая взгляд на выглядывающую из-под дверцы обувь. Вряд ли бы он смог вычислить, с кем только что целовался Джисон, по одним лишь школьным туфелькам. Но был один нюанс: это были вовсе не туфельки. Это были кроссовки. Огромные. Наверное, сорок второго размера или, может, даже больше. С брелком-котиком, прицепленным на один из шнурков. Хёнджин запрыгивает на подоконник, приоткрывает окно и с прищуром продолжает смотреть на чужие ноги, едва заметные с такого ракурса. Похоже на то, что он собирается выкурить свою вторую жертву: дым, конечно, уходит в окно, но Хёнджин продолжает караулить до самого конца перемены. А парень в средней кабинке — у Хёнджина уже не было никаких сомнений — оказывается упрямее, так и оставив его без ответа на вопрос. В принципе, этот парень делал все правильно: Хёнджину бы тоже не захотелось так просто сдаваться, окажись он в подобной ситуации. Даже если бы пришлось просидеть всю перемену в маленькой кабинке ради сохранения своей чести и достоинства. Но Хёнджин не расстраивается, потому что «Хан Джисону нравятся парни» тоже звучит как хорошая сенсация, которая появляется в школьном паблике к началу пятого урока. И когда все начинают перешептываться между собой на литературе, раздражая учителя Пака и почти срывая урок, Хёнджин довольно улыбается, откидываясь на спинку стула и смотря в затылок Джисону, голова которого сейчас была еще ниже, чем обычно, и не перекрывала собой слова даже в самом низу доски. Было ли Хёнджину стыдно? О нет, нисколько. Он варится в этом со средней школы: чувство стыда за каждую пущенную сплетню у него просто атрофировано. В этот раз ему было даже как-то по-особенному приятно, хоть он и не знал всей правды. Но даже так — это был настоящий фурор. Потому что никто не ждал, что Хан Джисон, внезапно ставший главным крашем школы, на самом деле был по мальчикам. Хёнджин — честно — тоже не ждал, но он уже ничему не удивляется: в этой школе и не такое происходило. И теперь ему становилось понятно, почему за год своей свистящей популярности Джисон так и не обзавелся девушкой. А эта самая свистящая популярность у Хёнджина уже под кожей зудела, потому что он был уверен, что знает достаточно, чтобы составить портрет парня, который бы нравился всей школе, но у Джисона не было ничего для того, чтобы им стать. Это получилось так внезапно и тупо: Хёнджин не понимал, почему на первом году старшей школы все внимание девочек было сразу же приковано к этому ботанику, а не к кому-нибудь из их волейбольной команды. К Хёнджину, например. Все-таки он был спортсменом, не был обделен ни ростом, ни харизмой, а еще по утрам старательно завивал волосы в милые кудри, которые должны были нравиться девчонкам. Но они предпочли взлохмаченные темные волосы Джисона и его аккуратно выглаженную форму, идущую в комплекте с постоянным занудством. Ну, ладно-ладно, Джисон не был занудой в привычном понимании этого слова. Да, он был на первой строчке рейтинга успеваемости. Да, у него был высший балл по всем предметам. Но, как минимум, среди этих предметов была и физра: Джисон действительно занимался, приходя на уроки, а не отсиживался на лавочке, листая учебник и решая уравнения. Хёнджин бы даже сказал, что он неплохо играет в волейбол, хоть и не состоит в их команде. Хёнджин бы даже сказал, что это удивительно с его-то ростом. То, как высоко Джисон прыгал, напоминало ему Маленького гиганта из любимой манги и заставляло просто с изумлением наблюдать и сочувствовать Йеджи, которая получила уже три отказа от Джисона на предложение присоединиться к команде. Это правда было какое-то сумасшествие, и Хёнджин просто не понимал, как это все одновременно уживается внутри маленького тела. Вот, на уроке физкультуры Джисон буквально захватывает все его внимание, а на следующей перемене вокруг его парты снова толпится куча народу, строя из себя тупых и слезно умоляя объяснить, как решить квадратное уравнение из домашки, а Хёнджин просто закатывает глаза, в миллионный раз слушая, по какой формуле высчитывать дискриминант и как работает теорема Виета. После Джисон обязательно заводил шарманку про мнимую единицу несмотря на то, что в школе не было никакой необходимости в том, чтобы знать, что она вообще существует. Но он говорил про нее столько раз, что Хёнджин уже наизусть знал определение, хоть и ни разу не открывал учебник алгебры в этом году. Хёнджин честно не понимал, как это можно было терпеть. Как это вообще могло кому-то нравиться? Это же все равно что втюхаться в самого душного препода. Просто ужасно и отвратительно. Спортивные навыки Джисона никак не перекрывали все его математические, физические и химические недостатки. Еще повезло, что у него не было такого сильного интереса к английской литературе, потому что разговоры про персонажей книг Хёнджин бы точно не выдержал и проткнул бы себе барабанные перепонки. Хёнджин, по правде сказать, считал Джисона скучным и не скрывал этого. Минхо — его товарищ по команде, ас и доигровщик — не был с ним согласен, и эти двое, вроде как, были друзьями, но Хёнджин не лез в чужую тарелку. И только если бы Минхо был единственным другом Джисона — Хёнджин бы полез сразу же, потому что такие разные люди, как они, обычно даже не общались. Но у Джисона было чересчур много экстравертной энергии, и он знал, наверное, всю школу. А вся школа — его. Возможно, была пара человек, которые были не в курсе о нем, но теперь-то точно знали все. Джисон сегодня будет в центре внимания, но не так, как обычно. На следующей перемене около его парты не будет народу. Все просто будут отстраненно переговариваться и смотреть на него дикими глазами. Звенит звонок, учитель Пак выходит из кабинета с разочарованным вздохом. Джисон поворачивается на своем стуле и смотрит Хёнджину в глаза, заставляя тяжело сглотнуть. Снова этот взгляд. — Поговорим? — произносит Джисон тихо, но достаточно твердо. — О чем? — спрашивает Хёнджин, карикатурно удивленно выгибая брови. Это должно было значить «Нам действительно есть о чем разговаривать? О мячике из задачки по физике?» — все как в их первую и последнюю попытку пообщаться. Вместо ответа Джисон больно хватает его за запястье и тянет к выходу из класса. Хёнджин, если бы оказал достаточное сопротивление, смог бы остаться сидеть за своей партой, но неожиданность плохо на нем сыграла, и поэтому он лишь, заплетаясь в собственных ногах, идет за Джисоном. О чем и как они собирались говорить — вопрос хороший. Но было очевидно, что этот разговор не для лишних ушей — если Джисон, конечно, не хотел новой волны обсуждений вокруг своей скромной персоны. Но Джисон не утруждается даже дойти до какого-нибудь укромного места, прижимая Хёнджина к стене коридора в метре от двери кабинета, из которого они только что вышли. Хёнджин ощутимо ударяется спиной о твердую стену и недовольно морщится. У Джисона такое презрение плещется в глазах, что в нем запросто можно было захлебнуться. Вот таким, уверенным и унижающим без слов, одним лишь взглядом, Джисон нравился Хёнджину больше, но это, кажется, совсем не те мысли, которые должны сейчас занимать его голову. — Что ты себе позволяешь? — рычит Джисон, но Хёнджину кажется, что это он сейчас должен задавать этот вопрос, потому что пальцы Джисона с силой сдавливают его щеки, не давая даже возмутиться. Хёнджин мотает головой, пытаясь убрать чужую руку, но Джисон лишь сильнее ее сжимает и заставляет его беспомощно упереться затылком в стену позади. Вот черт, и откуда в нем столько силы вообще? Хёнджин брыкается, хватается руками за запястье Джисона, но тот ничуть не ослабляет хватку, вжимается в него всем телом и не отдаляется ни на дюйм, делая все только хуже. — Раз уж я оказался в этом благодаря тебе, то будь добр, прими мою благодарность, — шипит он. — Улыбнись в камеру, чего ты? Хёнджин замирает, в ужасе распахивая глаза и замечая торчащую из-за угла любопытную макушку и направленный на них холодный взгляд камеры чьего-то телефона. О нет, нет, нет, нет. Что за дурацкое положение? Джисон усмехается, оставляя смазанный поцелуй за ухом, и Хёнджин сломанно стонет, жмурясь и стараясь уйти от прикосновения, пускающего мурашки бежать по спине, а сердце — падать прямиком в пятки. Пальцы на щеках вдруг смягчают свою хватку, чтобы с нажимом пройтись по нижней губе. Кажется, что сейчас самый подходящий момент, чтобы ударить Джисона коленом между ног и отпихнуть от себя, но конечности не слушаются: ладони ослабленно соскальзывают с запястья Джисона, а пальцы на ногах больно впиваются в носки кед. Хёнджин сильнее и больше, ему не составит труда просто оттолкнуть кого-то вроде Джисона, но сделать этого он почему-то не может. — Ты еще и блеском пользуешься? — говорит Джисон с отвращением, тут же вытирая липкие пальцы о ткань худи Хёнджина. — Совсем как девчонка, — бросает он, корчась. — Тебе лучше вымыть свой поганый рот с мылом. Это последнее, что говорит Джисон, перед тем как отпускает его и уходит. Пиздец. Хёнджин вдруг чувствует сильнейшую потребность закурить прямо сейчас, но мимо проходит учитель Кан, каблуками отбивая строгий ритм, а еще руки трясутся так, будто он не ел сутки, да и ко всему прочему провел эти самые сутки в спортзале. Да, это полный пиздец. Когда Хёнджин на негнущихся ногах заходит в класс, едва успевая до звонка, Джисон посылает ему воздушный поцелуй — нарочито театрально, дуя свои пухлые губы и причмокивая. Хёнджин чувствует себя просто отвратительно, когда все взгляды — в том числе и учителя Кана — прилипают к нему и зудят аллергией на коже. На уроке Хёнджин слушает только кровь, стучащую в собственных ушах, а никак не рассказ учителя о молекулярно-кинетической теории. Руки сами собой тянутся к телефону, и Хёнджин жалеет об этом в следующую же секунду, потому что вся предложка заполнена лишь одним. В администрировании школьного паблика были свои плюсы: например, сейчас Хёнджин мог не публиковать эти записи, раз за разом нажимая на кнопку «Отклонить». Но новости все равно расползались через общие беседы, и везде Хёнджин видел только одно — фотографию, на которой Джисон прижимал его к стене и целовал в шею. Хёнджин чувствует, как в животе все скручивается, а руки уже насквозь холодные. Этот придурок! Просто ходячая катастрофа! Как он может?! Как он вообще смеет обернуть это все против Хёнджина?! Просто, блять, пиздец. Все, про кого он пускал слухи, так себя чувствовали? Нет, нет, они не могли так себя чувствовать: он же писал про них чистую правду. А это… просто нелепость, вырванная из контекста. Но почему все в нее слепо верят? Хёнджин вздыхает, закрывает глаза и до треска сжимает в руке пластиковый корпус ручки. Он не был популярным парнем: не помогало ни место в волейбольной команде, ни даже то, что он был ушами школы. Потому что свои уши никто не видит, черт возьми, конечно, никто не знал, кто стоит за всеми этими слухами и новостями. Хёнджин хотел быть популярным парнем, именно поэтому он и завидовал Джисону, но он не хотел оказаться в центре внимания по такой причине. Он, блять, не хотел, чтобы все вокруг только и делали, что обсуждали его сексуальные предпочтения и напряжение между ним и тем, кого он уже ненавидел. Ебаный Хан Джисон. Когда звенит звонок, Хёнджин сразу же срывается с места. После уроков — тренировка, и Хёнджину срочно требуется пару раз ударить по мячу, чтобы не сделать то же самое с чьим-нибудь лицом. С чьим-нибудь конкретным лицом с правильными чертами, по-девичьи пухлыми губами и большими глазами. Даже жалко такое портить, но очень хотелось. Хёнджин на самом деле прекрасно понимал девчонок: было в Джисоне что-то такое… Так, стоп, нет, о чем он вообще думает? Хёнджин скрипит дверью и вваливается в раздевалку, насквозь пропахшую потом. — А вот и герой дня! — заливисто смеется Минхо вместо приветствия. Уже здесь, так рано, наверняка снова сбежал с уроков. — Ну что, как оно? — Завались, — отрезает Хёнджин, кидая сумку на скамью и толкая Минхо бедром. Тот в ответ хмыкает, и Хёнджин игнорирует его, стягивая худи. Когда он тянется к сумке и вытягивает оттуда футболку с большой восьмеркой на спине, взгляд невольно падает на кроссовки, неаккуратно кинутые под лавку. Кроссовки. Наверное, сорок второго размера. С брелком-котом, прицепленным на один из шнурков. Хёнджин шумно сглатывает и просто отказывается верить. — Слушай, а откуда у тебя эта штука? — надломленно спрашивает он, подцепляя пальцем брелок. Минхо мычит, пытаясь понять, о чем идет речь: конечно, все, что ему видно, — это спина Хёнджина. Но, тем не менее, ему как-то удается рассмотреть интересующий Хёнджина предмет. — Да так, Джисон с принтером баловался, прикольно получилось. Кажется, что в этот раз Хёнджин сглатывает еще громче, так громко, что, должно быть, его слышно даже в зале. В курсе ли Минхо, что Хёнджин знает? И почему, блять, это был именно он? Хёнджин подозревал, что в этой дружбе было не все чисто, но он не ожидал, что все закончится этим. Хёнджина было тяжело удивить. Минхо просто… не создавал должного впечатления, и переварить всю эту кашу в голове было тяжело. Хан Джисон, его одноклассник, этот противный и скучный ботаник, единственным плюсом которого был высокий прыжок. Ли Минхо, их опора и надежда с самыми сильными подачами. Вместе? — Как с ним целоваться, кстати? — лениво интересуется Минхо. — А ты не знаешь? — огрызается Хёнджин, поворачиваясь к нему лицом. — Разве не ты с ним сосался в туалете на третьем этаже сегодня? Минхо округляет глаза, и в следующую секунду шершавая стена холодит голую спину Хёнджина. Господи, опять? Хёнджин прижимает футболку, так и оставшуюся в руках, к груди, стараясь выстроить хоть какую-то преграду между собой и асом, черт возьми, их команды. — Кто тебе рассказал? — зло говорит Минхо, смотря испепеляющим взглядом. Точно так же он делал, когда обещал сопернику отыграться на следующем переходе. И потом, конечно же, раз за разом никто не мог принять его подачу. Хёнджин надеется, что сейчас ему не придется принимать ее своим лицом. — Твоя обувь, придурок, — шипит он. Хёнджин пихает его в грудь, все еще сжимая ткань своей футболки в пальцах и чувствуя, как холод проходится по коже. Он хочет, чтобы Минхо его отпустил, перестал смотреть этим своим уничтожающим взглядом и хмурить брови, и Хёнджину кажется, что он достаточно ясно дает знать о своем желании. Достаточно ясно для любого, кроме Минхо, который в ответ перехватывает его запястья и сильнее вжимает в многострадальную стену. — Что?! — Что слышал! Хватит смотреть так, как будто хочешь меня трахнуть! Мне рассказать об этом твоему парню? Отпусти! И почему-то это срабатывает: Минхо отпускает его руки, на которых медленно исчезают белые следы, но взгляд его остается все таким же. Он бросает тихое «Ну попробуй», пока Хёнджин потирает запястья и недовольно зыркает на него. Дверь в раздевалку снова скрипит, и Минхо отскакивает как ошпаренный, на что Хёнджин только тихо хмыкает. Он выскакивает из раздевалки, как только расправляется с формой, не желая больше находиться в маленьком душном помещении вместе с кучей людей. Все остальные потихоньку собираются в зале. Они делятся на две команды — благо, количество позволяет — и начинают тренировочную игру. Хёнджин думал, что сможет выпустить напряжение за игрой, но это оказывается практически невозможно. Как это вообще возможно, когда почти каждый его сокомандник считал своей обязанностью пустить хотя бы один комментарий по поводу сегодняшней ситуации? Молчал только Чан-хён, он сочувствующе похлопал его по плечу на одном из переходов, потому что он никогда не опустится до уровня этих идиотов — не зря он был капитаном. Тренер Со тоже молчал, но он просто никогда не был в курсе того, что происходит в школе. Хёнджин злится только больше. В какой-то момент от бессилия хочется просто заплакать. Ебаный Хан Джисон. Еще этот Ли Минхо! Господи, да что с этими двоими не так?! Наверное, было бы проще, если бы Минхо был по ту сторону сетки. Да, справиться с его подачами было бы определенно сложно, но, по крайней мере, Хёнджин бы направил весь свой гнев в желание разгромить команду соперника в щепки. Но сейчас Минхо здесь, в одной с ним команде, и Хёнджин старательно игнорирует его, когда решает, кому пасовать. Мяч раз за разом достается Чан-хёну, и нет, это абсолютно точно не личные разборки, это стратегия. Стратегия, на которую Ёнджун-хён закатывает глаза уже на счете 5:2. Чан-хён хорош, безусловно, он их капитан и второй номер, поэтому в том, что бьет он не в полную силу и все чаще сталкивается с непробиваемым блоком Минги-хёна, нет его вины. Это исключительно вина неточных пасов, отсутствующей стратегии и забитой головы Хёнджина. Он слишком рассеян, отвлекается на все язвительные подколки и презрительные взгляды. Как они вообще могут одновременно и играть, и находить время для осуждения? Для Хёнджина не становится сильным потрясением, что они проигрывают первый сет. И второй тоже. С ним прекрасные игроки, — вообще-то, других в этом зале попросту не было — но пока мозг команды плохо функционирует, ей не одержать победу. Третий сет все так же заканчивается с позорным счетом. Проигрывать даже не так обидно, как обычно. Даже когда все точно видели его паршивую игру. В конце концов, это была не его заслуга. Вся вина целиком и полностью на плечах Хан Джисона и Ли Минхо. Свою он ни за что не признает. После отыгранных сетов все расходятся, но Хёнджин остается, чтобы наконец выпустить пар наедине с мячом и стенами. Он пожалеет о затянувшейся тренировке завтра, когда не сможет встать к первому уроку, но сейчас он полон решимости и злости. Мяч он бросает со звучными «Сука», «Блять» и «Какого хуя?», которые эхом отскакивают в ушах. Это мало похоже на тренировку или хоть какую-нибудь попытку отточить навыки. Больше похоже на то, что бедный мяч не заслужил такого отношения к себе. Хёнджин ведь тоже не заслужил, правда? Он целый год терпел толпу народа около своей парты на переменах, но все эти люди теснились там не потому, что кому-то из них нравился его цветастый скейт, не потому, что кому-то из них нравилась его укладка, с которой он возился утром, не потому, что кто-то хотел поближе посмотреть на все нацепленные на школьный пиджак булавки. Около парты Хёнджина на переменах всегда было много народу, потому что впереди была парта Хан Джисона. Джисон абсолютно точно не заслуживал этого внимания. Оно просто не могло принадлежать ему. Он бесил Хёнджина весь прошлый год и теперь наконец получил по заслугам, когда люди узнали правду. Это было справедливо. А то, что сделал Джисон в ответ, справедливым никак не было. — Сука! — снова кричит Хёнджин, специально чересчур сильно ударяя по мячу — так, что ладони начинают саднить. Сил продолжать уже нет, и он просто падает прямо на грязный холодный пол. Футболка задралась, оттого этот холод бьет прямо по пояснице и пускает противные мурашки. Ноги Хёнджин сгибает в коленях, а руки просто обессиленно падают на пол. На потолке, между балок, застрял мяч, еще в начале недели брошенный туда Минхо, который слишком перестарался с подачей снизу. Это было забавно, но как только Хёнджин вспоминает об этом, дверь зала открывается и входит главный фигурант его мыслей, поправляя лезущую в глаза челку. — Твою ругань на всю школу слышно. У Чана скоро отвалятся уши, — говорит он так просто, будто не знал, почему Хёнджин сейчас был вынужден кричать в стену. — Пошел нахуй! — Хёнджин! Угрожающий голос Чан-хёна, раздающийся из приоткрытой двери, немного отрезвляет, и Хёнджин бросает достаточно искреннее «Извини, хён» ему вслед. Он слышит, как Чан-хён вместе с остальными игроками уходят, но Минхо продолжает стоять в дверях. Вместо формы на нем растянутая футболка с Green Day, а волосы уже чуть влажные. — Чего встал? Ты не понял? Я сказал: «Пошел нахуй». Но Минхо не уходит, не оставляет его одного, наоборот, двигается вперед. Он садится на колени около Хёнджина и кладет ладонь на его колено. — Не трогай меня, блять, — шипит Хёнджин, двигая ногой в сторону и уходя от прикосновения горячей руки. Но она все равно настигает его и ложится прямо под краем шорт, заставляя недовольно пыхтеть. — Хорошо устроился? Лижешься с парнем ты, а получаю за это я! Пальцы сжимаются сильнее, больно впиваясь в кожу. Наверняка останутся синяки, если Минхо продолжит в том же духе. Хёнджин снова слабо мотает ногой, но от него все никак не могут отцепиться. — Тебе так завидно, что ли? — говорит Минхо спокойно и размеренно, а Хёнджину хочется зарядить кроссовком ему в лицо. — Ударения научись ставить, потом делай выводы, придурок. И хватит меня лапать! Рука Минхо наконец оставляет его бедро, и Хёнджин облегченно вздыхает, прикрывая глаза. Длится его счастье недолго — ровно до того момента, пока эта самая рука не оказывается у него на подбородке, а тень от чужой головы не ложится на лицо. Хёнджин испуганно открывает глаза, и воля к жизни внезапно просыпается в его теле. Он уже может поднять руки и упереться ими в плечи Минхо, слабо пытаясь его оттолкнуть. Но у Минхо не просто так самые сильные подачи в их команде, а у Хёнджина переутомление от сегодняшнего дня звенит в костях, так что все его попытки выглядят крайне жалко. Минхо наклоняется ниже, и Хёнджин пытается сопротивляться активнее, но его губы все равно накрывают чужие. Горячие, мокрые, потрескавшиеся и целующие с напором. Ничего общего с губами Юны, которой в средней школе хотелось подарить весь мир на ладошке. Хёнджин сжимает губы, мычит и бьет Минхо по плечам, но теряет бдительность, когда вторая рука скользит прямиком под задравшуюся футболку. Касание отдается электрическим разрядом, и Хёнджин никогда и ни за что не признает, что готов под ним расплавиться. Рот он открывает от возмущения, а не от того, что вдруг жалобно стонет. Но Минхо этого не спрашивает, проталкивая язык ему в рот и тщательно вылизывая. Да, это определенно было совсем не то же самое, что с Юной. Хёнджин хнычет и больше не пытается оттолкнуть Минхо, в бессилии оставляя ладони лежать на его плечах. Хёнджин не отвечает — как минимум, потому что ему просто не дают этого сделать, а как максимум, потому что это все еще чертов Ли Минхо. Хёнджин должен хотеть ударить его, размозжить его идеально ровный нос и оставить синяк на скуле, но вместо этого его уши со щеками стремительно краснеют и он не пытается оказать хоть какое-нибудь сопротивление. Напоследок Минхо легко кусает его нижнюю губу, и Хёнджин беспомощно скулит, жмурясь. Честно, лучше бы Минхо отпиздил его ногами. Хёнджин тяжело дышит и боится открывать глаза, когда Минхо отстраняется. — Об этом тоже напишешь? — усмехается он. — Джисон об этом узнает, — отвечает Хёнджин. Он не может узнать собственный голос: сбитое дыхание заставляет звучать его жалко, хотя это прямая угроза. Минхо на нее никак не реагирует — может, и реагирует, но беззвучно. Хёнджин не может предположить, что сейчас написано у него на лице. Рука Минхо на его ребрах сползает обратно, и Хёнджин готов наконец спокойно выдохнуть, но настойчивая ладонь не хочет слезать с его тела, останавливаясь на паху и… О, черт. Хёнджин закусывает губы, когда Минхо сжимает его прямо, черт возьми, там. Он даже не знает, что хуже: то, что Минхо позволяет себе делать с ним это, или то, что Хёнджин разгорячился от того, от чего не должен был. Он хочет пробить ему череп арматурой, так почему сейчас он сжимает колени, почему становится тверже под его рукой, почему так отчаянно хочет скулить? — Не только Джисон-и должен знать о том, как нашего главного сплетника ведет от поцелуев со мной. Ты так не считаешь? — Убери свои руки. — Не похоже, что ты сильно против. Минхо гладит с нажимом, и Хёнджин чувствует, что, во-первых, ткань становится мокрой, и во-вторых, он хочет прекратить свое существование в этот самый момент. — Твой парень против, блять, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Ну что за собачья верность, — усмехается Минхо. — Мило. Минхо убирает руки и кладет их уже на свои колени, слегка похлопывая. — Что ж, — говорит он. Хёнджин так и не открывает глаз, но, судя по голосу, на лице Минхо сейчас играет сраная улыбка. — Я с радостью посмотрю, как ты будешь рассказывать Джисон-и про свой стояк. Минхо уходит, и Хёнджин потерянно смотрит в потолок, глубоко дыша. Сука! Что за приколы?

***

«Твой парень пристает ко мне», — вот что хочет написать Хёнджин. Но это, как ему кажется, в недостаточной степени выражает все, что он чувствует. «Вы оба заебали», — в итоге пишет он. Это его первое сообщение Джисону, а оттого даже пробивает на нервный смешок. «Держите свои руки при себе, блять», — отправляет он следом. «Ах да, забыл самое важное. Твой Минхо…» Хёнджин останавливается. Минхо что? Что Хёнджин должен написать? «Твой Минхо приставал ко мне»? «Твой Минхо поцеловал меня с языком»? «Твой Минхо держал свою руку на моем члене»? Почему это все звучит так вульгарно? Почему все звучит так, будто Хёнджин хвастается, а не жалуется? Он думает так долго над концом предложения, что Джисон успевает ответить ему на предыдущие. «Думаю, до «заебали» нам еще далеко, тебе так не кажется?» Хёнджин скрипит зубами. «Но мы можем это исправить». Желание Хёнджина что-нибудь разбить сейчас выше потолка, но он может только недовольно морщить нос, откинув телефон. Почему он решил высказать это так, когда Джисон все равно зайдет в класс через пару минут? Хёнджин же в силах сказать ему в лицо о том, что было вчера вечером в спортзале? Что, блять, было вчера вечером в спортзале? Хёнджин не в силах объяснить это даже себе. Он может лишь благодарить Бога за то, что ебаный Ли Минхо учится в другом классе и сейчас Хёнджин не обязан проводить время с ним в одном кабинете. И проклинать этого же самого Бога за то, что ебаный Хан Джисон учится с ним в одном классе и сейчас Хёнджин обязан проводить время с ним в одном кабинете. Джисон заходит в класс и посылает ему довольную улыбку. Хёнджину кажется, что человек, который только что узнал об измене, не должен так себя вести. Наверное, потому что он все еще не понял: последнее сообщение Хёнджин так и не отправил. Нужные слова вдруг находятся. Хёнджин стирает написанное. «Тебе лучше спросить у Минхо, что было вчера после тренировки», — набирает он и жмет кнопку «Отправить». Почему не сказал, почему написал? Джисон же уже здесь — он может его услышать. Телефон Джисона вибрирует, и он, подходя к своей парте, читает сообщение. — О, я уже знаю, — говорит он, приземляясь на стул. Школьная сумка падает на пол у парты, а локти Джисона нагло оккупируют стол Хёнджина. — Хочешь поговорить об этом? — Да, блять, очень хочу! — сразу же взрывается Хёнджин. Рука, сжимающая телефон, ударяется о деревянный стол с глухим звуком. — Хочешь повторения? Минхо сказал, что тебе нравится грубо. Он прав? — спрашивает Джисон, улыбаясь. Хёнджин в возмущении открывает рот, но не может собрать слова в цельное предложение. — Окей, понятно. Я не осуждаю, не подумай. Мне тоже нравится быть грубым. Хочешь, я тебя придушу? О, или, может быть, долго не буду давать тебе кончить? Хёнджину кажется, что он сейчас задохнется. Это какая-то шутка? Почему Джисон говорит все эти вещи, да еще и невинно хлопает глазами, склоняя голову вбок? — Туалет на третьем этаже, большая перемена, — вдруг серьезно говорит он, хлопая по парте. — Поговорим. Джисон, должно быть, и впрямь не понимает ничего, кроме математики, потому что приходить после таких разговоров Хёнджин явно не намеревается.

***

Ему пришлось прийти. Он долго возмущался и сопротивлялся, но Джисон все равно запихнул его в пустой туалет. Туалет, который должен был быть пустым. Но, влетая в двери, Хёнджин сталкивается со скучающим Минхо, опирающимся поясницей на подоконник. Просто, блять, феерично! Хан Джисон и Ли Минхо приносили проблемы, находясь порознь, и заставляли чувствовать себя волейбольным мячом, на котором они решили отработать верхнюю передачу. А теперь Хёнджин заперт с ними в одной комнате, и ему страшно представить, что может произойти дальше. Джисон толкает его в спину, заставляя пропустить шаг мимо раковин и чуть не разбить себе лицо о кафель, споткнувшись. И что они собираются делать? Хёнджин очень сильно сомневается в том, что им и правда удастся поговорить и разрешить назревший вопрос. Хёнджин очень сильно сомневается в том, что двое на одного — это честно, даже если один из них — это Джисон, который на вид и мухи не обидит. Но, как оказалось, бедные насекомые от него уже не улетали, лишившись крыльев. А если уж с ним заодно тот, чьих подач боялась команда соседней школы… Хёнджин тяжело сглатывает, мысленно прощаясь со всеми дорогими ему людьми. Джисон продолжает пихать его в спину, заставляя встать аккурат перед Минхо. Прощай, мама, прощай, папа, прощай, хён… Руки Джисона падают ему на плечи, сам он кладет голову поверх одной из своих ладоней, и его дыхание кажется слишком шумным, когда оно касается уха. Никто ничего не говорит, Джисон заставляет его придвинуться еще ближе, просто непозволительно близко к Минхо. Хёнджину кажется, что хуже уже некуда, но Джисон снова настойчиво толкает его вперед. Хёнджин буквально прижимается к груди Минхо — все, финиш, между ними ровно ноль сантиметров. А Джисон крепко жмется к его спине, и это точно такой же финиш. Дважды за раз, будь он неладен. — Ну что? — говорит Джисон. Когда он открывает рот, все становится еще хуже: Хёнджин чувствует, как влажные губы слегка касаются уха, как кожа горит от выдыхаемого воздуха, а руки Минхо ложатся на талию и ощутимо сжимают ее. Хёнджин вздрагивает всем телом и жмурится, еле слышно повторяя «Что?» за Джисоном. — Хочешь извиниться? — шепчет Минхо, и кажется, если Хёнджин тоже начнет говорить, то их губы непременно соприкоснутся. — За что? — сдавленно спрашивает Хёнджин, сильнее жмурится и опускает голову, утыкаясь Минхо в плечо. — О, посмотри, он все еще не понял, — насмехается. — За свой поганый рот. Хёнджин уже не понимает, кто это говорит. Голоса звенят в ушах, заставляя краснеть до корней волос. — Теперь ты понимаешь? Хёнджин мотает головой, полностью сбивая укладку неосторожными движениями. Он в шаге от того, чтобы начать жалобно хныкать. Что он должен понимать, черт возьми? Он уже ничего не понимает. Что он здесь делает? Почему Джисон и Минхо так себя ведут с ним? Почему руки Минхо сжимаются так сильно? Почему Джисон прижимается своими горячими губами к шее? Почему Хёнджину так жарко между этими двумя? Почему он не оттолкнет их и не сбежит? — Мы плохо постарались, как жаль, — звучит без доли сожаления. — Нужно хорошенько преподать тебе урок, да? Хёнджин не отвечает, кусая губы и чувствуя, как руки Джисона медленно спускаются с его плеч и останавливаются чуть ниже рук Минхо, на бедрах. — Может, нам стоит сфоткать тебя на коленях с членом во рту? Может, тогда ты поймешь? Когда каждый в этой ебучей школе увидит, какой у тебя на самом деле грязный рот? Хёнджин всхлипывает. Каждое новое слово делает только хуже. Ему кажется, что он может умереть прямо сейчас, если его лицо не перестанет гореть. — Эй, ты что, плачешь? Хёнджин чувствует, как его дергают за волосы и заставляют запрокинуть голову назад. Ветер из окна бьет по лицу, и теперь он понимает: под глазами действительно мокро. Но не это самое ужасное. Самое ужасное — это то, что он не хочет плакать навзрыд, он просто хочет скулить и — может быть — потереться о Минхо, который так крепко к нему прижимается. — У него стоит, — сообщает Минхо. Джисон на это только хмыкает и разворачивает Хёнджина лицом к себе. Минхо сзади почти ласково гладит его по щеке, но ласка эта совсем никак не помогает справиться со взглядом Джисона. Он наконец выдерживает — пусть и смешную — дистанцию между ними, но в его глазах ни намека на… На что? Хёнджин не знает, что хотел увидеть во взгляде Джисона, но сейчас он слишком тяжелый и скользит прямо вниз. Хёнджину кажется, что ситуации хуже нельзя придумать: он наедине с этими двумя, которых он ненавидит, но ему уже практически больно от возбуждения. Почему, черт возьми, это происходит? Почему именно с ним? — Так сильно нравится перспектива, м? — Джисон говорит это с легким смешком, от которого у Хёнджина едва не подкашиваются ноги. — Так хочется занять свой рот чем-то кроме чужой личной жизни? Или так хочется, чтобы все увидели тебя таким разбитым и жалким? Что скажешь, Хёнджин-и? Хёнджин молчит. Он держится, старается держаться, но, когда рука Джисона опускается вслед за его взглядом и сжимает член, он бросает все свои попытки вместе с жалобным стоном. Оказывается, ситуации хуже вполне себе существуют. Джисон ловит его всхлипы губами, Минхо оставляет мокрые пятна на шее. Хёнджину бы хотелось знать, что сейчас происходит, но он не в силах задать этот вопрос, когда возбуждение волнами играет в его теле. У Джисона губы мягкие, совсем как у Юны, но целует он с таким напором, с которым Юна никогда его не целовала. А у Минхо зубы острые, больно сжимаются на коже и заставляют давиться воздухом. Еще у Джисона маленькие руки, — меньше, чем у Минхо, — но, когда они неспешно гладят, сжимают и почти игриво бьют, это не имеет значения. Хёнджин плавится под ними, всхлипывает и стонет, неосознанно тянется к чужим губам, не замечает, когда они сменяются другими. Кажется, что когда в ушах звенит, это от преизбытка этого всего, от переизбытка этих двоих рядом, но Джисон отстраняется вместе со звоном, а Минхо перестает терзать его губы. Хёнджин потерян и сбит с толку, единственное его желание прямо сейчас — это кончить. Он не понимает, что говорит Джисон, только видит, как его губы открываются и закрываются. Хочется к ним прижаться, но Джисон уходит. Спина Минхо исчезает за дверью следом, и Хёнджин разочарованно скулит, понимая, что остался один на один со своей проблемой в обшарпанном туалете. Да, ситуации хуже определенно бывают. Хёнджин слабо соображает, но, кажется, начался урок, поэтому они и ушли. Джисон… да, он мог. Но Минхо? Хёнджин ни за что не поверит, что этот придурок спешит на занятия прямо к звонку. Они просто его кинули. Оставили ни с чем. Хёнджин запрыгивает на подоконник позади и пораженно выдыхает. Штаны болезненно впиваются в никак не спадающее возбуждение. Боже, как это вообще могло произойти? Голос Джисона все еще эхом раздается в его голове, руки Минхо все еще отпечатком прижимаются к его талии, и Хёнджин сводит колени, давя жалобный скулеж. Эти двое так великодушно оставили его, но сейчас Хёнджину кажется, что было бы лучше, если бы они остались. Если бы Джисон продолжил говорить все эти грязные вещи, если бы продолжил заставлять всхлипывать от всех своих обещаний. Если бы Минхо продолжил сжимать так сильно в своих руках, если бы продолжил кусать его губы и проталкивать язык так глубоко, что перед глазами появлялись звезды. Если бы… Хёнджин несдержанно стонет, ударяясь затылком о стекло. С каких пор так было бы лучше?