Ненаглядная

                  Лишь голос твой поет в моих стихах,                   В твоих стихах мое дыханье веет.                   О, есть костер, которого не смеет                   Коснуться ни сомнение, ни страх.                   Если б ты знала, как сейчас мне любы                   Твои сухие, розовые губы!                                           а.а.а.       Она стоит в полутьме. Ковер у кровати скрадывает звуки ее шагов, а предрассветный час сделал ее силуэт почти неразличимым. Она слилась с Дианиной комнатой, но Диана, не стараясь даже поднять голову, узнает ее по дыханию, по качнувшемуся воздуху, по улыбке, которую она не видит. Не видит, но знает точно – Света улыбается.       – Ты куда? – тревожный голос. Света улыбается шире, в уголках глаз – лучики.       – Сейчас плед достану и вернусь, замерзла. – На осторожный взгляд из-под одеяла, – Не бойся, не убегаю. Диана не боится, то время давно прошло. Но все же иногда где-то у сердца просыпается острое и тянущее чувство тревоги: «Где Света? Что с ней?». Почему она так старательно игнорировала эти вопросы столько лет, не давала им проявления? Дурацкая гордость? Обида, вина? Страшный, жгучий коктейль, состоящий только из перца и боли. Небесный бармен и сам был пьян, намешал на водке терпкий вишневый сироп, в котором от сиропа одно название, лимонную цедру и острый перец, плеснул для запаха виски, чертыхнулся и разлил на два бокала. Пейте, девочки, раз пришли. Будьте счастливы. Иногда так хотелось просто обнять ее. Не завоевывать, не брать, не доказывать ее принадлежность. Позвонить-написать-найти, приехать, сказать: «Здравствуй, кузнечик…» – и прижать к сердцу, которое бьется мягко и гулко, толкается в ребра – тоже хочет быть ближе к Свете… И вот теперь она стоит у кровати, расправляет плед, аккуратно накидывает его на свою сонную Динечку, чтобы в ту же минуту прижаться, ложась рядом. Но она не ложится, стоит, раздумывая, видимо, надевать ли пижаму. Какая пижама, Светик, зачем она тебе? Солнца еще не видно, но тьма уже рассеялась, и из-за неплотных штор белеет утренний морок, высвечивает любимые черты. Арбенина лежит на спине, раскинувшись на кровати – она-то не мерзнет, как кое-кто. Лежит и не отрывает глаз. Света – мягкость линий; всегда чуть настороженный, но мгновение – и уже смешливый взгляд чуть прищуренных глаз. Мягкие растрепанные волосы – все тот же забавный ежик. Сегодня будет темно, и он улыбнется мне. Непременно! Света такая же, как всегда, – и как тогда, когда они были молоды. Когда они были набором острых локтей, круглых коленок и стремления покорить все сердца. Арбенина знает, что ее любят и что ей верят, она безмерно благодарна за это тем, кто ее слушает и слышит. Хоть все сердца в мире завоевать не получилось, главное – то, что стучит в Светкиной груди. И она рядом. Она всегда была рядом, даже тогда, когда сама верила в то, что шептала острыми сухими губами: «прощай!». Они закрывали этот этап, чтобы идти дальше: вместе или врозь.       «Прощай!» Как долго они не понимали, что то время, молодость и любовь, никогда не вернуть! Крутились, рвались с привязи, проклинали друг друга – молча и вслух. Ненавидели до боли в груди. Умоляли о перемирии. Летели друг к другу за тысячи километров, наматывали круги, хлопали дверями. Разбегались. Молчали часами и даже годами, пока кто-то из них не срывался первым. Еще дольше они не понимали, что так, как было, возвращать и не нужно.       «Включите в зале свет!»       – Здравствуй, родная.       – Здравствуй… Кузнечик, здравствуй!.. Они не знали, как вернуть друг друга и все, что было. Еще дольше они не понимали, что возвращать и не нужно, – надо строить новое. И они старались – бережными словами, тихим голосом, регулярными встречами, персональными любимыми чашками, заведенными в чужих домах, и чужими домами, ставшими роднее. Привычным маршрутом Москва-Питер-Москва, цветами при встрече, выходными в компании детей, запасным пледом для любимой мерзлячки, мягкими прикосновениями.       «Кузнечик, приехала…» Света красивая. Ночью, конечно. На рас-свете и днем. Тогда и всегда. Света всегда была такая красивая!.. Она нежно улыбнулась. Света всегда была нежной с ней, как, наверное, во веки веков все первые и последние женщины. Свете известно, что она ее первая, но она еще не знает, что станет и последней. Диана не будет ей этого обещать. Она просто – будет. Когда Динка увидела ее в первый раз, она была совершеннейшим одуванчиком. Волосы светлые и пушистые, как всегда, но в тот день они еще и волнились – волновались от знакомства с ней, с Динкой! Слегка приподнятые брови, птичья линия острого носа. Длинные ресницы, бросившие тень на щеки. Рассветный лучик, прокравшийся из-за небрежно задернутой шторы и запутавшийся в волосах, бросивший отсвет на висок. Усмешка, лукаво спрятавшаяся в левом уголке губ – сцеловать бы, забрать себе. Недавно вернувшееся на свое место пятнышко слева на шее. Прекрасная, притягательная, вечно юная. Легкость в движениях. Глаза со смешинкой. Света подходит к жене и улыбается. Она вся седая.