Хорошие вещи случаются

Дин, пьяный, злой, захлёбывающийся Дин, Дин, отталкивающий эти протянутые ему руки помощи – не то чтобы за всю его жизнь этих рук у него было много, ему бы их стоило их, блять, начать ценить – Дин, задыхающийся и кусающий свою ярость на корне языка, потому что он не будет таким же, как Джон Винчестер, нет, он не будет, и Джек, этот маленький испуганный ребёнок, на которого повесили бремя Бога и ответственности за всю нахуй Вселенную, с этими своими большими глазами и неловкими улыбками не будет испуганно сжиматься, смотреть на человека, который вроде как его отец – и да, Дин – его, блять, отец – и который вроде как должен его защищать, и видеть кого-то, от кого хочется спрятаться и убежать, так что Дин кусает свою злость и просто сбивает костяшки и просто глотает виски и просто смотрит-смотрит-смотрит на стену, ненавидит себя, ненавидит Чака, ненавидит мир, ненавидит Каса и обещает себе, что при их следующей встрече – а у них обязательно будет следующая встреча, Дин готов порвать всю Пустоту и весь чёртов мир готов разрушить ради этого, да блять, он готов был пустить пулю в лоб Сэму ради этого – он не будет терять времени – времени, которого у них никогда не было, потому что Апокалипсис шёл за Апокалипсисом, мир нужно было из раза в раз спасать, Дин просто надеялся не сдохнуть, пока он не убедится в счастливом конце для Сэма, конечно, он не надеялся на то, что он может сжать чужую руку в своей – так что он не потратит ни секунды, ни мгновения, а сразу поймает взгляд, сразу схватит чужие плечи, сразу прокричит в лицо, чтобы не сомневался, чтобы поверил, чтобы узнал, что Кас с самого начала мог получить то, чего он хочет. Он с самого начала мог получить Дина. И это был прекрасный план, это был выполнимый план, это было то, что заставляло Дина дышать, листать древние книги, кровью чертить символы, пробовать заклинание за заклинанием и пытаться выдавить улыбку, смотря на Джека и обещая ему, что Кас обязательно, обязательно вернётся. И Дин игнорировал выразительные взгляды Сэма на пустые бутылки, Дин честно обещал брату не умереть в процессе, потому что у Дина есть план, Дин должен ещё успеть сказать, так что нет, Дин не умрёт и Дин не сделает жертву Каса бессмысленной, у Сэма нет повода переживать. И у Дина в ушах стучало, стучало, стучало это ёбанное Прощай, Дин и это Я люблю тебя, и Дин спускался в ад, Дин вызывал призраков и Дин был ссаным эгоистом, когда говорил: – Я хочу не просто вернуть его. Я не хочу возвращать его ангелом. Я хочу вернуть его человеком. Потому что ангелы не бессмертны, потому что Кас столько раз погибал, и Дин не успокоится ни на земле, ни в раю (если он туда, конечно, попадёт), если он будет знать, что рано или поздно Кас вернётся в Пустоту. В Пустоту, которая сначала его выплюнула, потом заключила эту ёбанную сделку, затем забрала его прямо у Дина на глазах и когда-нибудь снова заберёт. И Пустота – это не рай, и это не ад, и это что-то чёрное, что-то бесконечное, что-то, заставляющие ангелов и демонов из раза в раз переживать свои сожаления. И Дин знает, что у Пустоты свои счёты с Касом, знает, что Каса не ждёт там всего лишь сон и тишина, и поэтому Дин должен убедиться в том, что Кас после смерти попадёт в рай, и вокруг него будут летать ангелы и делать его счастливым, нет, Дин сам будет бегать вокруг него и делать его счастливым. И поэтому Дин игнорирует всё то, что кричит ему Сэм, поэтому Дин просто молча смотрит на своего брата до тех пор, пока тот не понимает: Дин не поменяет своего решения. Дин разделит свою душу – душу, которую Кас когда-то собрал по частям и вытащил из ада, дав второй шанс человеку, который этот второй шанс совершенно не заслуживал – пополам и сделает Каса человеком без благодати, без сил и без нависающей над ним Пустоты. А потом наконец-то Дин падает на бетонный пол, успевает сделать один жадный вдох – этого мгновения оказывается достаточно, чтобы облегчение прокатилось по его плечам – но вдруг он слышит тяжёлый кашель, и паника снова хватает его за горло. Каса рвёт на бетонный пол бункера, его пальцы судорожно цепляются в попытке ухватиться за плоскую поверхность, и он даже не может открыть глаза. Дин поворачивается – колени стонут от удара – хватает Каса за плечи, кричит его имя и видит эту чёрную жижу, которую Кас выхаркивает, которая течёт из его носа, которая запутана в его волосах и которая цепляется за складки этого дурацкого плаща. Пальцы Дина липнут к ней, Кас так и не открывает глаза, весь его кашель выглядит скорее рефлекторным, нежели осознанным, и он заканчивается так же резко, как и начинается. А потом Дин судорожно хватает чужие щёки, бормочет Кас, Кас, Кас, не успокаивается, даже когда ощущает сердцебиение под своей ладонью, и просто беспомощно смотрит на Сэма, беспомощно смотрит на Джека и хочет закричать, ведь у него был план, ведь он не должен был терять ни секунды, он должен был, он должен был- А Кастиэль без сознания, а Кастиэль не отвечает ему, а Джек прикладывает пальцы к его лбу, а Джек смотрит так виновато, и Дину нужно найти силы, чтобы сказать Джеку, что это не его вина, но у Дина горят от слёз глаза, и ему нужно сделать вдох, ему нужно сделать вдох. А потом выдох. И ему нужно- ему нужно вынести Каса из этого подвала, в котором всё закончилось. Нет, не закончилось. Они ещё не закончились. И Дин укладывает Кастиэля в свою кровать, Дин накрывает его одеялом, Дин просит Джека использовать свои божественные силы для того, чтобы Кас очнулся – а он очнётся, разумеется, он очнётся – в мягкой пижаме и без этой чёрной жижи в волосах. И Дин садится напротив, и Дин почти может поверить в то, что Кас просто спит, и Дин не уходит, нет, он не может уйти. И ему страшно, потому что что, если он отвернётся, а Кас исчезнет? Он столько раз исчезал, он столько раз погибал, Дин должен быть рядом. Дин должен ловить каждый его вдох, и Дин должен убедиться в том, что первое, что Кас услышит, когда, когда очнётся, – это Я люблю тебя. Но Кас исчезал и прямо на его глазах, и это было так страшно, это было ужасно, это было так быстро, и Дин был таким беспомощным, и Дин стоял в этом ссаном подвале и смотрел на то, как лучшее, что когда-либо с ним случалось, ломается прямо перед ним и, что ужаснее, ради него. А Дин не стоит, Дин вовсе этого не стоит. И поэтому Дин садится, и он боится моргать, и он следит за тем, как грудь Каса поднимается и опускается, и это хорошо, это очень хорошо. Это значит, что Кас жив, что он дышит, что он просто спит, что он вот-вот очнётся, вот-вот скажет своё Здравствуй, Дин, а потом Дин заставит его пообещать больше так не делать. Всё замечательно, всё просто прелестно, они достали Каса из Пустоты, и у Каса теперь есть душа, и Каса ждёт рай, нет, сначала его ждёт счастливая жизнь, никакой больше охоты, никакого больше спасения мира, Дин отвезёт его куда угодно, Дин разобьёт ему сад, Дин купит ему пчёл, Дин подарит ему кошку, Дин познакомит его со своей собакой, Дин сделает всё-всё-всё. Только нужно немного подождать. Дин совершенно не умеет ждать. Но он говорит себе, что всего лишь нужно потерпеть часик, а потом час превращается в два, а два – в шесть, а Кас дышит, дышит, дышит, но он не хмурится, не морщится и его ладонь магически не реагирует на нерешительное в своей трепетности прикосновение, и Дин может только молчать и смотреть. Дин хочет закричать. Наверное, Сэм маячит где-то сзади. Наверное, его брат пытается быть полезным, наверное, он стирает все эти руны в ссаном подвале, убирает кучу книг и ингредиентов. И нерешительно заглядывает в комнату с в тревоге поджатыми губами, потому что Кас – и его друг тоже, и Дин не должен быть таким эгоистом. Но Дин ловит чужой каждый вдох, а Джек вроде как тут, но вроде как он и уходит – он всё ещё бог и весь этот баланс с Амарой вовсе не значит, что Джек может совсем ничего и не делать – и Дин должен быть хорошим, он должен быть примером, он должен что-то сказать, но- Но Кас лежит, лежит, лежит, и Дин должен быть рядом, он должен быть тут, когда Кас проснётся (он же просто спит, да?), он должен первым увидеть, что с Касом всё в порядке. Он не должен терять ни секунды. И Кас лежит, и Дин боится моргать, и он даже не борется со сном, потому что он всё равно не сможет заснуть, не сможет отойти, не сможет отвернуться, и Дин сидит, сидит, сидит, и он вытер свои ладони от остатков Пустоты только потому, что он не хочет, чтобы это дотрагивалось до Каса. И Дин сидит, сидит, сидит, и он не сводит взгляда, и поэтому, когда Кас вдыхает немного по-другому – глубже, как-то более рвано – Дин замечает это сразу же и подрывается и нависает над чужим лицом, и его сердце бьётся, бьётся, и пальцы тянутся к щекам, а Кас морщится, немного поворачивает голову влево, а потом промаргивается, промаргивается! И Дин снова может дышать, и он улыбается, хотя тревога всё ещё цепляет его за горло, поэтому он говорит: – Кас. И Кас смотрит, смотрит на него. И Дин цепляет чужой взгляд, с облегчением не находит там испуга, находит там узнавание, и Дин, наверное, плачет, и он не пытается в который раз проглотить признание, оно готово вырваться из него, а потом Дин всё объяснит, успокоит, что мир не на краю гибели, что с Чаком они разобрались, что всё хорошо и что у них всё будет хорошо, но у Каса хриплый голос и сухие покусанные губы, и он устало прикрывает глаза и вместо привычного и дорогого Здравствуй, Дин, Дин получает бессильное и адресованное вовсе не ему: – Повторяешься. И тревога вновь душит Дина, и он ругает себя, и он хочет закричать, и он за один день уже два раза начинал радоваться раньше времени, и неужели он не заслуживает хотя бы немного чего-то хорошего? Нет, он не заслуживает, но Кас. Но Кас заслуживает! И Дин бегает глазами по чужому лицу, не знает, куда деть руки – ему так хочется прижать Каса к себе, так хочется почувствовать его сердцебиение под своею ладонью, так хочется взять за руку – но Дину страшно, ему страшно. И ему остаётся только: – Кас? Кас? Ты в порядке? Я понимаю, тяжело, наверное, воскресать в который раз, но я обо всём позаботился, Пустота тебя больше не достанет. Так что забудь о вашем тупом договоре. Кас. Кас. Кас, всё хорошо? И Кас жмурится, и голову вдавливает в подушку, и он будто хочет уйти от Дина подальше, и неужели Кас не хочет его видеть? А что, если он не хочет быть человеком? Что, если он боится быть человеком? Ведь в прошлый раз Дин так его подвёл, Дин ужасно его подвёл, Дин самолично выгнал Каса из места, которое было и ему домом тоже. Каса, который понятия не имел о том, что нужно чистить зубы и что нужно есть и что в этом мире нужны деньги, и бензин дорогой, и люди страшные, и его теперь можно так легко, так легко убить. И Дин его подвёл, Дин даже не звонил ему, Дин задыхался в своём стыде, но он продолжал врать, врать, врать. И что, если Кас захочет уйти? Что, если Кас хотел бы быть снова ангелом? Ведь он из-за Дина, из-за Дина лишился крыльев, лишился рая, лишился братьев и сестёр (и пусть в большинстве своём другие ангелы были теми ещё мудаками, Дин всё равно вырвал Каса из его семьи и из его дома). Кас ради него предал всё то, что ему было дорого. А теперь Дин сделал его слабым, жалким человеком. И как он, как он мог подумать, что его для Каса будет достаточно? Одного Дина никогда не бывает достаточно. Но Дин – всё ещё ёбанный эгоист, и внутри него всё ещё живёт жадное, жадное чудовище, поэтому Дин проглатывает всю свою вину и хватает чужое лицо – кожа у Каса такая сухая, волосы такие спутанные, губы такие- – и повторяет своё Кас. Потому что Кас может уйти, может наорать, может сделать всё, что он захочет, но сначала, сначала Дин должен убедиться, что с Касом всё хорошо. Насколько может быть хорошо, учитывая все обстоятельства. И губы Каса дрожат, и он жмурится, и он хмурится, и Дину страшно, страшно, и эти мгновения такие долгие, и сердце успевает забиться в глотке, и ужас успевает задушить, но Кас вдруг, вдруг садится, садится на кровати резко, испуганно и непонимающе. Смотрит так потеряно сначала на свои ладони, потом на Дина, потом на стены, потом снова на Дина. И какое-то облегчение, какое-то неверие прокатывается по лицу Каса, и он выдыхает, выдыхает тихо и с опаской: – Почему..? Почему у меня есть душа? И Дин неловко улыбается, и неловко проводит рукой по шее, и не знает, куда вообще свои руки деть. Потому что ему хочется обнять, ему так хочется почувствовать и удостовериться, что Кас живой и что он тут. Но Дин пытается сделать вид, что в этом всём нет ничего особенного. И он начинает оправдываться, начинает сознаваться, начинает проглатывать окончания слов и начинает последующие предложения, так и не заканчивая предыдущие. И он признаёт свой эгоизм, он пытается отшутиться, выдавливает Ты так старался, доставая мою душу из ада, я подумал, что будет справедливо поделиться. Но Кас лишь смотрит, смотрит, смотрит своим цепким сощуренным взглядом, и там нет злости (это хорошо), но там нет и благодарности (это плохо, но что ещё одно осознание того, что Дин подвёл Каса? Дин столько раз его подводил, он справится, справится и захлебнётся в алкоголе). И Дина всё несёт, потому что он боится тишины, ведь он не уверен, что Кас что-то ответит. Поэтому Дин неловко стучит пальцами по своим коленям, ведь на самом деле ему хочется только дотронуться. Но Дин всё же иссекает. И он делает вдох, и он делает выдох, а Кас смотрит на него тяжело и пристально и говорит так, будто правда имеет это в виду: – Спасибо. И у Дина же был план, и признание всё ещё на его языке – он так его и не проглотил, и оно готово вырваться, потому что если Дин определённо не заслужил Каса, то Кас определённо заслужил правды и понимания того, что его любят, что Дин его любит. Но Дину страшно, и всё с самого начала пошло не так, поэтому он сжимает кулаки и выдавливает (и откуда в нём такая нерешительность?): – Кас. Кас, что ты имел в виду, когда- Когда сказал: «Повторяешься»? Кас вздрагивает, мягко улыбается так, будто это нужно успокаивать Дина, но нет, это Дин должен о нём позаботиться. И Дин позаботится, Дин всё сделает, только ему нужно знать- – В Пустоте ангелы и демоны не просто спят. Как в раю люди переживают свои счастливые моменты, так в Пустоте мы переживаем свои сожаления и ошибки, – и Кас глубоко выдыхает, и смотрит на свои сцеплённые ладони, и Дину так хочется протянуть руку, так хочется, но так страшно. Но это неважно, это же Кас, и он заслуживает, он заслуживает! И Дин протягивает руку, и ладони у Каса сухие, будто обветренные, и ногти ободранные о бетонный пол, и сердце у Дина бьётся, бьётся, бьётся. Дин неожиданно думает о том, есть ли он в сожалениях Каса. Конечно, есть. Дина начинает тошнить. – И сперва так и было, но потом- – и короткая заминка, за которую Кас успевает нервно облизнуть губы, за которую Дин успевает себя проклясть, потому что почему он не вытащил его раньше? Почему ему потребовалось так много времени, чтобы спасти Каса? Если бы он, если бы только- – Но потом Пустота начала мне показывать то, что могло бы произойти, – Дину уже не нравится, к чему это ведёт. Дин уже прекрасно знает, к чему это ведёт. – По сути, Пустота повторяла момент нашей сделки. Дин говорит: – Прости, – потому что ему нечего больше сказать. Потому что он прекрасно знает, что скрывается за «Пустота повторяла момент нашей сделки». Потому что Дин смотрит в чужие глаза и думает, сколько раз Пустота показывала его, Дина, который спасает, который отвечает Касу на его Я люблю тебя, который готовит Касу поесть, который позволяет Касу переключать музыку в Импале и который потом оказывается всего лишь иллюзией, из раза в раза затаскивающей Каса в Пустоту в момент истинного счастья. Дин не заслужил быть счастьем Каса, Дин так этого не заслужил. Дин так хочет этим счастьем быть. Кас отвечает: – Это не твоя вина, – потому что он замечательный, потому что в нём столько любви и столько прощения, потому что несмотря на то, сколько раз Дин его подводил, Кас из раза в раз выбирает его. Его, маленького сломанного человека, который сделал столько плохого миру, который сделал столько плохого Касу. И Дин может только сжимать чужие ладони, и признание застревает, и Дин себя ненавидит, свою слабость ненавидит, Пустоту ненавидит. Ненавидит то, что прекрасно знает: Кас, несмотря на тёплое биение души где-то внутри, души Дина, всё ещё думает, что этот Дин, этот Дин с покрытыми шрамами грубыми ладонями и с болью во взгляде тоже исчезнет. Признание застревает, и Дин задыхается. И это его, его, его вина! А потом Дин слышит звук шагов, и Кас их слышит тоже. И они поворачивают оба голову, и Сэм, Сэм, который начал говорить что-то про кофе, замирает в проходе, смотрит своими большими глазами, а потом вот так вот по-большому улыбается, и делает большие шаги, и сгребает Каса в большие объятия. И Кас прикрывает глаза, и неловко зарывается в чужое плечо, и ладони Дина снова оказываются на его коленях. И Сэм говорит: – Я так рад тебя видеть. И Кас улыбается, и Кас соглашается, и Кас не говорит о Пустоте. Кас лишь осторожно выдыхает: – А Джек..? – и тихого, осторожного обращения оказывается достаточно, чтобы этот ребёнок-бог оказался в комнате со своим смехом, со своими слезами, со своими неловкими объятиями, со своими грязными ботинками на постельном белье и со своим желанием поскорее рассказать Касу всё-всё-всё, начиная с того, как они победили Чака и заканчивая тем, что у Дина есть теперь собака (и Дин – плохой, плохой хозяин, потому что Чудо, наверное, грустно и покинуто лежит сейчас где-то на полу бункера, и Дин даже не вышел к этим преданным глазам). И Кас мягко-мягко улыбается, и гладит Джека по волосам, и говорит: – Я горжусь тобой. Дин задыхается. У Дина мокрые ладони, у Дина желание спрятать Каса, и у Дина желание сделать хотя бы что-нибудь. Дин вспоминает, что Кас теперь человек, Дин пытается пошутить, потому что иначе он заплачет: – Право выбрать, что будет на ужин, достаётся вновь воскресшему. Кас, что ты хочешь? – что ты хочешь на ужин? Что ты хочешь делать завтра? Что ты хочешь увидеть, что ты хочешь попробовать, что ты хочешь узнать? Дин всё сделает, Дин сделает абсолютно всё, что угодно. И это не пустые обещания, он вроде как победил бога, он уж сможет убедиться в том, что у Каса будет всё, что он захочет. Дин обещает. Кас неловко улыбается, неловко хмурится в этом своём непонимании человеческого организма, в этом своём удивлении от того, что ему теперь придётся завтракать, обедать, ужинать, чистить зубы, мыть голову и спать. Кас наклоняет голову на бок – как же Дин по этому скучал, и признание бьётся где-то на корне языка – и отвечает: – Бургеры. Конечно, Кас их любит, и сэндвичи с арахисовым маслом и джемом он любит, и Дин всё сделает, и всё приготовит, и накроет на стол. И у них будет семейный ужин (или завтрак, или обед, Дин понятия не имеет, сколько сейчас времени), и они будут сидеть вчетвером, и они будут есть, и они будут смеяться, и Дин привычно будет ловить каждое чужое движение и каждую чужую улыбку, а потом они будут смотреть фильмы о животных, потому что они так нравятся Касу. А потом, а потом- А потом Дин надеется на то, что он будет рядом с Касом до глубокой, испещрённой морщинами и ноющими суставами старости со скрипучей верандой, садом и переплетёнными пальцами. Дин задыхается и спускается на кухню. Дин открывает шкафы, Дин борется с желанием побежать обратно в комнату, потому что что, если с Касом что-то случится? Что, если Пустота вернётся? Что, если- Но с Касом Сэм, и Сэм – его друг, но с Касом Джек, и Джек – его сын, и Дин должен- он должен. Он берёт телефон, не смотрит на время, набирает номер и даже не думает о том, что Клэр сейчас может спать или что она может сейчас отрубать головы каким-нибудь вампирам или что она за рулём. Он звонит и, как только гудки прекращаются, сразу говорит, не давая девчонке хоть что-нибудь сказать: – Я вернул его. Дин слышит рваный вдох, Дин слышит чужие слёзы, чужие сжатые зубы и чужое: – Я буду завтра, – и Клэр бросает трубку, и Дин начинает обжаривать мясо, и у Дина горят глаза, потому что он помнит, как Клэр смотрела на него своими голубыми глазами, улыбалась и прятала руки в карманах джинс. И где-то в доме была Джоди, была Алекс и была Кайя, и мир был спасён, и Сэм буквально полчаса назад рассказал о том, как им удалось остановить самого бога, и вот Клэр стоит, нервно облизывает губы и пытается сделать вид, будто она не чувствует тревоги. И Клэр выдыхает: – А Кас..? И Дина хватает только на: – Прости, – и Дин чувствует себя таким жалким, и Клэр плачет и кричит, кричит и плачет, и Дин может только притянуть её к себе – и она такой ещё ребёнок, и у нее такие тонкие запястья, и как Дин может из раза в раз отпускать её охотиться – и она бьётся выброшенной на берег рыбой, и Дин целует её в голову, и он тоже плачет, и почему именно он, почему именно он должен был ей это сказать, почему он столько потерял, почему Клэр столько потеряла? И Дин обещает: – Я верну его. Я обязательно верну его, – и Дин такой эгоист, Дин такое чудовище, потому что он вернёт Каса себе и ради себя, не ради Сэма, не ради Джека, не ради Клэр, а ради себя, и Дин кусает губы, потому что он отвратителен самому себе. И Клэр хрипит: – Как..? – и как Дин может посмотреть ей в глаза и сказать, что Кас погиб ради него, ради того, чтобы Дин сейчас тут стоял и давал непустые, непустые! обещания? Как Дин может утереть большим пальцем слёзы с её щек, выдохнуть и признаться в том, что Кас в очередной раз решил, что Дин стоит жертвы? Как? – Билли, – и это так легко – остановиться на этом имени, сделать вид, что это Билли убила Каса. И Билли бы сделала это, но сначала бы она убила его самого, и Кас не мог с этим смириться. Честность – меньшее, что Дин может предложить. И, может, если Клэр будет его ненавидеть, Дину будет легче ненавидеть себя. – Она почти- – и голос надрывается, и Клэр смотрит своими синими-синими глазами, и Дин хочет завыть. – И Кас заключил сделку с Пустотой. Себя в обмен на Джека. И Пустота забрала его. И Билли. И у Клэр столько боли в глазах. И она, наверное, думает, почему Кас решил спасти Джека, почему решил спасти Дина, почему Кас никогда, никогда не выбирает себя. И Клэр плачет, и она пытается перестать плакать, и Дин замечает у входной двери Джоди, и Дин думает, что он не сможет ещё раз сказать, что Кас- что Кас- Дин не может это сказать. Но вот Дин стоит и готовит им ужин, и Клэр приедет завтра, и Дин сдержал обещание (ради себя, ради себя, эгоистичное чудовище), и Кас где-то наверху, но вот он спускается, тяжело и неловко, и Джек его держит за руку, и Кас мягко улыбается, и пытается уверить Джека в том, что всё в порядке, но Кас с трудом садится на стул, смотрит на Дина так- так- так-, и у Дина замирает сердце, и он не заслуживает этого, но этого заслуживает Кас, поэтому Дин накрывает на стол и пытается поверить в то, что это не исчезнет через мгновение. Дину хочется кричать от осознания того, что Кас делает жадные глотки и тоже боится поверить в реальность всего этого. Дин сипит: – Клэр приедет завтра, – и Кас улыбается, и Кас кивает головой, и Кас благодарит, и Дину хочется кричать, потому что это же просто звонок, Дин готов сделать всё, готов сделать всё ради Каса. Дин обещает: – Поедем потом к Джоди и девочкам, – и Кас согласно кивает, Кас довольно (и это намного важнее) кивает, и ест с удовольствием, и, может, правда не замечает недосказанное поедем тогда, когда тебе станет получше, когда ты не будешь выглядеть так, будто тебе нужно восемнадцать часов сна и хотя бы немного счастья. И Кас растворяется в смехе Джека, Кас внимательно слушает про Эйлин, Кас ест, и Дин так радуется каждому его куску, и каждому глотку, и каждой улыбке, и Дин смотрит, смотрит, смотрит, и в голове стучит Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Я не заслуживаю твоей любви. Я всё равно буду её просить. А потом они заканчивают есть, Дин скидывает грязную посуду в раковину – это сейчас совершенно неважно – и они идут смотреть фильмы, и Дин жадно пользуется тем, что у Каса заплетаются ноги, и держит, держит, держит его за руку. И они заваливаются вчетвером перед телевизором, и они смотрят на то, как охотятся акулы, как устроен полёт пчёл и как выглядела Земля в мезозой. И да, Дину нравятся акулы, и тираннозавры тоже классные, и ему бы стоило выучить что-то о пчёлах, потому что Кас находит их потрясающими, но Дин находит потрясающим Каса, и он может только смотреть, смотреть, смотреть и ни мгновение не сомневаться в своих чувствах. Но у Каса появляется какая-то другая усталость в глазах, и Дин замечает её сразу же в дрожащих ресницах, и Дин выключает телевизор, и Дин обнимает Джека и смотрит на то, как Джек обнимает Каса, а затем испаряется по своим божественным делам, и Дин жадно держит чужую руку, и ведет Каса наверх, и укладывает в свою постель, потому что Дин ни за что не поведёт Каса в его собственную холодную и лишённую чего-то личного комнату, и либо Кас настолько на краю сна, что правда этого не замечает, либо предпочитает сделать вид, что не замечает, но Дин накрывает его своим одеялом, кусает губы, следит за чужими вдохами и садится рядом, потому что ему надо убедиться в том, что с Касом всё в порядке. Кас засыпает сразу же, Дин сжимает его ладонь и хочет закричать, хочет заглотить виски, хочет- Хочет долго и счастливо. И потом Дин всё же просыпается, просыпается в джинсах, в грязной рубашке, в ботинках, на своей кровати, поверх одеяла, где-то с голенями Каса под головой и со спящим Касом рядом, рядом, рядом. И у Дина болят колени, болит спина и болит шея, но он сжимает, сжимает, сжимает чужую ладонь и улыбается, и он так хочет каждый ёбанный раз просыпаться с Касом в одной постели, под одним одеялом и в одном доме. Дин так этого хочет. Но Дин убирает волосы с чужого лица, поправляет подушку, поправляет одеяло, задерживает взгляд, задерживает пальцы, задерживает признание, хотя у него был план, у него был план. Но Дин идёт в душ, но Дин садится в Импалу, но Дин нажимает на педаль газа, потому что их планы всегда меняются и потому что Кас должен каждый раз просыпаться и верить в то, что это – правда. И Дин так хочет быть первым, что Кас видит по утрам каждый, каждый день, но Дин едет по дороге быстрее и быстрее, и признание рвётся на кончике языка, и Дин сжимает руль и вспоминает о том, как он сжимал чужую ладонь. И Дин заходит в магазин, и игнорирует консультантку с профессиональной улыбкой и гладко уложенными волосами, выбирает широкое серебряное кольцо, понятия не имея о том, правильного ли оно размера, и спрашивает: – Можно сделать гравировку? И Дин чертит енохианские символы, которые для него складываются в Я люблю тебя и для девушки – в непонятные крючки, но Дин вываливает наличку и стоит у неё над душой, пока где-то в заднем помещении пустое кольцо превращается в нечто значимое. И ему показывают результат, и его сердце бьётся, и он пальцем ведёт по надписи, и не замечает любопытные взгляды, пытающиеся разгадать, что скрывается за этими символами. Дин сжимает кольцо, с удивлением не находит в себе волнения, потому что он ни в чём до этого не был уверен настолько сильно, и Дин не глядя выбирает коробочку и выходит из магазина, и едет домой, и стучит пальцами по рулю, и думает, что никогда ещё правый карман джинс не казался ему таким тяжёлым. Дин возвращается домой, и у него план не терять ни секунды, но Клэр оказывается на кухне, Кас с Сэмом оказываются за столом, Кас оказывается с взъерошенными волосами и радостным взглядом, и Дин оказывается совершенно без воздуха. И Клэр его обнимает, и прячет свои слёзы в его плече какое-то мгновение, а потом рассказывает про Джоди, про Алекс, про Кайю, про Донну и смотрит, смотрит, смотрит на Каса, который всё ещё выглядит уставшим, но который выглядит так, будто он рад, что Дин вернулся. Признание хочет вырваться, но Дин, эгоистичный и жалкий Дин, не может отобрать это у Клэр, поэтому он садится напротив Каса, берёт себе пиво и даже не старается скрыть свою улыбку и свою нервозность. Он просто периодически сжимает коробочку в кармане, желая проверить, на месте ли она, и он смотрит на пальцы – на палец – Каса и думает, подойдёт ли размер. И думает, какие сухие костяшки у Каса и какой у него помятый вид, и думает, какой же Кас красивый и какой же он потрясающий. И Клэр ставит Джоди на громкую связь, и Клэр смеётся, и распускает волосы, и размазывает тушь, и делает вид, будто она не ребёнок, но потом они снова оказываются на диване, и её голова оказывается у Каса на плече, и вдруг оказывается, что охота может подождать хотя бы один день. Но потом она неловко шаркает на пороге, неловко обнимает их всех и обещает вернуться через пару дней, но уже с Кайей. И они обещают заехать к Джоди, и Кас делает вид, будто ему не тяжело стоять, и Дин позволяет встать себе поближе, и Дин любит Клэр, он любит Клэр, но ему так хочется, так хочется- Ему надо всего лишь мгновение, нет, ему на самом деле нужна целая жизнь. И Сэм берёт какие-то книги и отправляется к себе в комнату, а Кас ещё не успевает потерянно оглянуться, как Дин ведёт его к себе в комнату и сажает к себе на постель. И уже сидя на постели Кас смотрит потерянно, смотрит непонимающе, смотрит, привычно сощурив глаза, и у Дина сердце бьётся, бьётся, бьётся, и он думает о том, что никогда в своей жизни он не представлял себя в этом моменте, никогда в своей жизни он не верил, что у него этот момент будет. И Дин отстранённо вспоминает все эти романтические комедии, вспоминает то, что у них с Касом не было ни одного свидания, но у них вся жизнь впереди, и у них будут свидания, и будет тихий дом, и будет сад, и будет кошка, и Чудо вот так же будет запрыгивать на кровать. Дин стоит, Дин стоит прямо напротив, и у Каса такие красивые глаза, и такие у него непослушные волосы, и Дину так, так повезло. И Дин достаёт коробочку, и Кас сначала её не замечает, потому что он смотрит, смотрит Дину в глаза, а потом замечает неловко-нервную улыбку и крутящие что-то пальцы и замирает, и Дин почти бесстрашно берёт его руку. Дин надевает кольцо, с удивлением находит, что угадал с размером, сжимает, сжимает, сжимает чужую ладонь, и признание вырывается: – Давай поженимся. И Кас ему так много тогда сказал, сказал того, что Дин совершенно не заслуживает и что совершенно не является правдой, но Дин совершенно готов всю оставшуюся жизнь посвятить тому, чтобы стать тем человеком, которого в нём видит Кас. И поэтому Дин целует чужие костяшки, и признание вырывается: – Для меня счастье в возможности обладать, Кас. И я хочу- Я так хочу жизнь прожить с тобой, понимаешь? Я хочу, чтобы у нас был дом, был сад и было это долго и счастливо. К чёрту охоту, к чёрту этот бункер, к чёрту следующий Апокалипсис. Я хочу просыпаться и видеть тебя. И я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Что ты не сражаешься где-то с другими ангелами, что ты не заключаешь какие-то ёбанные сделки и что ты не жертвуешь всем, не жертвуешь собой ради меня. Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом, что ты где-то на кухне, где-то в саду – и у нас будет сад, я разобью тебе сад, Кас – где-то рядом. И я не хочу- я не хочу этот мир свободной воли, если в этом мире нет тебя, Кас. И Дин ловит чужой взгляд, и Дин садится рядом, и признание вырывается: – Я люблю тебя. И Дин знает, что гравировка внутри кольца горит на коже, и Дин знает, что Кас ждёт, будто Пустота появится и снова заберёт у него всё, и Дин знает, что до конца своих дней будет делать всё, чтобы Кас улыбался. И Дин знает, что делает, когда целует. Когда целует жадно, голодно, цепко и совсем-совсем не нежно. И у Каса сухие губы, и трепещущие ресницы, и руки, притягивающие ближе. И Кас оказывается лежащим на постели, и его сердце бьётся прямо под ладонью Дина, и это так хорошо, это так замечательно. И Дин целует, потому что это единственное, что он хочет делать. И признание больше не прячется где-то внутри, не давится в горле и не сдерживается зубами. Признание шепчется в губы: – В тебе моя душа, так что больше никакой Пустоты, Кас. И моя душа всегда будет с тобой. И кольцо будет. И гравировка будет. И я буду. И они засыпают на одной постели, под одним одеялом, с переплетёнными ногами, с жадными руками и со счастливой собакой где-то на краю постели. И Дин сжимает, сжимает, сжимает чужие ладони, и зарывается в чужие волосы, и заставляет Каса пообещать больше так не делать. А на следующее утро Кас говорит: – Здравствуй, Дин, – и это начало чего-то прекрасного.