В карцере.

Нехотя и особенно жестоко яркие солнечные лучи процеживаются сквозь маленькое решетчатое окно карцера, куда временно определили Йегера. Бетонные голые стены, кровать с продавленным матрасом, какой-то ветхий пыльный плед и отсутствие подушки… Всё это вгоняет если не в панику, то в максимально приближенное к ней состояние. Но он спокоен. С горькой ухмылкой выдал только фразочку «вот так ныне обращаются с последней надеждой человечества», когда его заковывали в железные, местами поржавевшие цепи, намертво прикрепленные к стенам. Комнатушка крохотная, пропахшая сыростью и табаком, который по задушевной просьбе оставил Йегеру какой-то из солдат. Плесень на стенах добавляет помещению настолько убогий вид, что отсюда хочется бежать не глядя. Он находится здесь уже пару дней и раннее спокойствие с каждым часом покидает уставшее тело, уступая место подкатывающему к горлу кому тревоги. А если, а если… Если… Шатен пытается выбросить из головы лихорадочно скачущие по периметру мозга мысли и натянуть маску безразличия. Слиться с нею, утонуть, только бы не ощущать клокочущего в груди беспокойства. Ведь он здесь. Возможно, даже за этой стеной. Пьет свой любимыйчерныйбезсахара как ни в чем не бывало или роется в кипе бумаг, или… Со звонким лязгом цепей разведчик поднимается с койки и в качестве отрезвления удаляется лбом о грязную стену. Ледяную, не пропускающую тепла. Так паршиво мучиться в неизвестности, что если бы кто-нибудь прямо сейчас оповестил его о готовой висилице, он бы с большой благодарностью принял свою участь. Ривай. Ривай, Ривай, Ривай… Горчит на языке имя, но не даёт сорваться. Эрен прижимается щекой к грязному бетону и тоненько воет, кажется готовый сорваться на плач, душераздирающий истеричный плач. Сидеть запертым в четырех стенах с тяжкими думами об одном человеке та ещё пытка. Чудовищная и бесчеловечная, капитан в своем репертуаре. Он бы с удовольствием согласился сейчас быть избитым, получить в челюсть грубым носком армейского ботинка, плотно сжатым кулаком в подреберье и харкать кровью в углу комнаты, нежели находиться в тупой тишине, развеянной время от времени чьим-то отдаленным голосом. Не его голосом. Под лязг металла Эрен обходит выделенное ему место и приземляется на койку, которая скрипит и прогибается под немалым весом почти до пола. В воздухе гнилость смешивается с запредельным отчаянием, косые солнечные лучи раздражают помутненное зрение и Йегер отворачивается к стене. Он не помнит, сколько суток находится в карцере, сбился со счета. А если быть честным даже не пытался считать, чтобы обеспечить мозгу обманчивое впечатление своего недолгого тут пребывания. Значительно легче надеяться, что он тут сутки-трое и забиваться лицом в трухлявый матрас с внутренним ощущением наступления темноты, пробирающимся под кожу. От него нет ни слуху, ни духу и эта эссенция боли, засевшая в районе солнечного сплетения, распространяется по телу тупым неохотным осознанием. Она ввергает его в окончательное безумие, которое вырывается наружу беспорядочными всхлипами и попытками позвать его. Имя застревает в глотке и с уст срывается хриплый вопль, не имеющий ничего общего с человеческой речью. Зверь. Ривай находится в другом конце, но отголоски его истошного стона засели в барабанных перепонках и стучат гулом в висках. Он слышит. Он знает. Аккерман хочет бросить всё, всех, вбежать в сырую прокуренную каморку, избить мальчишку до полусмерти и вжать искалеченное тело в матрас, усыпая каждый кровоподтёк поцелуями, одаривая своей изломанной нежностью, склеивая треснутые кости неправильной искажённой любовью. Эрен… Эрен, Эрен, Эрен… Когда он вообще называл его по имени? Слишком много чести простому мальчишке, чтобы сам капитан разведкорпуса помнил его имя. Но Ривай помнил. Эрен. Мучительно больно осмысливать буквы в этом порядке. Разведчик не помнит, сколько минут или часов прошло с того мгновения. Вместо ритмичной дроби пульса в голове — исступленный крик. Он смотрит прямо перед собой, чтобы в следующее мгновение как сумасшедший рвануть прямо по коридору, доставая на ходу зловеще гремящую связку ключей. Не с первого раза попадает в замочную скважину и ногой отворяет тяжёлую дверь. Пусто. На матрасе разбросан пепел, при малейшем движении воздуха разлетающийся мириадами частиц и оседающий сухим кашлем в горле. В стене огромная зияющая дыра, через которую он покинул карцер. В углу окровавленные железные оковы и внизу бетон исписан неровным багровым РивайРивайРивай. Поздно.