Мирная катастрофа

      За свою жизнь Киришиме нередко случалось становиться свидетелем различных катастроф, так что в какой-то момент ему стало казаться, что он готов к любой из них, в каких бы формах и видах они ни явились. Он даже начал верить, что выработал какое-то внутреннее чувство, предупреждающее его об их появлении.       Может быть поэтому, когда с утра у него возникло это неприятное предчувствие, Эйджиро не стал так уж легко отмахиваться от него и пытаться подавить.       Несмотря на то, как его воспринимало большинство, оптимизм и жизнерадостность не были врожденными чертами его личности — скорее тщательно привитой себе привычкой искать что-то хорошее даже в тяжелые моменты и контролировать эмоции. Эйджиро никогда не был легкомысленным, имел массу собственных сомнений и переживаний, и справиться с ними было для него не легче, чем другим, но он всегда прикладывал большие сознательные усилия для того, чтобы не позволить этим чувствам влиять на его жизнь.       Проще говоря, Эйджиро переживал, расстраивался и тревожился немногим меньше любого другого среднего человека, однако он всегда стремился не только выбраться из этого состояния, но и помочь сделать это другим.       Так что и в этот раз он настроился на удачный день и решил приложить все усилия, чтобы быть готовым к любым опасностям, которые могут ждать его или близких.        Эйджиро был уверен, что сможет справиться с чем угодно. В конце концов, в последнее время его дела шли в гору, карьера была на взлете, а отношения с любимым человеком казались идеальными настолько, насколько это возможно. Даже больше: он и Кацуки не только сами по себе были героями из первой десятки, рвавшимися к вершине, но являлись одной из самых успешных и популярных пар среди фанатов, соревнуясь в этом разве что с недавно помолвленными Изуку и Очако.       И всё же что-то продолжало грызть его изнутри, не давая покоя — предчувствие или интуиция. И быть может поэтому, когда на его личный телефон пришел звонок из больницы, Киришима не был удивлен: он и его парень оба были героями, и оказаться раненным во время боя со злодеем казалось самым вероятным, что могло бы случиться. Тем не менее, что-то в нем просто болело от мысли, что еще утром он и Кацуки тепло попрощались, поцеловав друг друга, прежде чем разойтись по своим агентствам, а теперь его парень был где-то там, в больнице.       К счастью, Жирножвач, его босс, вошел в его положение, а коллеги обещали прикрыть смену — их с Кацуки отношения ни для кого не были тайной, так что все понимали, что Эйджиро горит желанием поскорее навестить своего партнера.

***

— …должен хотя бы попробовать! — услышал Эйджиро, когда спустя минут двадцать вломился в палату. Он немного замешкался на пороге, обнаружив внутри не только скорчившегося на койке Кацуки, но и Мину, которая, нахмурившись, стояла посреди комнаты. — Сколько раз тебе повторять: это не имеет смысла! — успел услышать он сдавленный и раздраженный ответ Кацуки, прежде чем его заметили.       При его появлении обе головы тут же повернулись в сторону Эйджиро. Мина при виде его вдруг вздрогнула и испуганно прикрыла рот рукой. Кацуки же только молча смотрел на него со своего места, но даже он казался каким-то настороженным.       Эйджиро не мог избавиться от настойчивого ощущения, будто он вломился в самую середину важного разговора, но в данный момент у него не было времени решать чужие шарады.       Едва уделив внимание старой подруге, Эйджиро полностью сосредоточился на своем парне, критически осматривая его с ног до головы. Внешне Кацуки не выглядел раненным, если не считать нескольких ушибов и царапин. На нем даже всё еще был его героический костюм: немного потрепанный, но в целом тоже особо не поврежденный.       Но стоило немного всмотреться, как становилось ясно, что что-то не так. На лице Кацуки была гримаса — не его обычная дефолтная хмурость, а отчетливое выражение боли и страдания читалось в сведенных светлых бровях, полуприкрытых и жмурящихся глазах и сжатой до зубовного скрежета челюсти.       Тело Кацуки тоже выдавало его с потрохами: оно казалось жестким, руки, которыми он обнимал себя, вцепились в собственные плечи до побелевших костяшек, а колени были приподняты и как будто подергивались, в то время как сам он как будто слегка раскачивался, то наклоняясь, то отталкиваясь назад. Создавалось ощущение, что ему хочется сжаться в клубок, скорчиться или начать метаться по койке, и он сдерживал себя в этой неестественно выпрямленной позе одной только силой воли. Эйджиро мог даже увидеть испарину на его лице!       Не раздумывая, он шагнул к койке, но вновь остановился, заметив, что это заставило Кацуки напрячься еще больше. В то же время Мина издала протестующий звук и оказалась возле него, перехватив за руку: не столько пытаясь остановить, сколько удержать.       Как будто он был кем-то, кто мог навредить Кацуки, подумал Эйджиро растерянно и уязвлено. — Эй… — произнесла Мина, привлекая к себе его внимание, и дождавшись, когда он посмотрел на неё, добавила. — Не торопись, ладно? Дело в том, что Бласти… ударило особой причудой. И она реагирует на прикосновения. Вроде… того.       Эйджиро нахмурился. Было что-то странное в том, как она говорила. Осторожно, как будто боясь сказать лишнего, тщательно подбирая слова. В обычных обстоятельствах он не обратил бы внимание, но речь шла о Кацуки и его благополучии, и он не мог взять в толк, зачем ей это делать.       Мина была таким же профессионалом, как и он сам, и лучше, чем кто бы то ни было, знала, как важно при необходимости предоставлять информацию как можно более полно и лаконично. — Это я уже слышал, но секретарша на ресепшене так и не смогла объяснить мне, в чем дело, — отозвался он, стараясь быть терпеливым. — Да, но… — Просто скажи ему, Пинки! — прорычал внезапно Кацуки с койки, а затем, после небольшой паузы, добавил, подчеркнув последнюю часть. — То, что говорил док. Только это.       Его голос звучал низко и сипло, слова выходили тяжело и неохотно. Эйджиро заметил, как девушка бросила почти возмущенный взгляд в его сторону, и быстро и нервно облизнула губы. — Причуда, — она сделала вдох, потом посмотрела ему в глаза. — Причуда причиняет ему боль на постоянной основе. Врачи ввели ему обезболивающие, но даже они лишь немного притупляют ощущения.       Киришиму так и тянуло схватить и встряхнуть её, потому что он видел, что подруга что-то не договаривает ему, и это уже начинало выводить его из себя. Мина никогда не отличалась нерешительностью и он не мог взять в толк, что заставляет её колебаться сейчас? — Мы пока не знаем, как от неё избавиться, — наконец-то продолжила она. — Всё, чего мы смогли добиться от хозяина причуды: она требует, чтобы её жертва постоянно находилась в физическом контакте с человеком, к которому у неё есть взаимные романтические чувства, потому что любые другие прикосновения она будет отвергать. Если условие не будет выполнено, то болевые ощущения будут только усиливаться до тех пор, пока человек не начнет страдать от болевого шока. Учитывая, что Кацуки такой вот уже некоторое время, мы понятия не имеем, как долго может выдержать его организм.       Эйджиро понадобилось мгновение, чтобы осмыслить услышанное, прежде чем на него накатила волна облегчения. По тому, как вели себя Мина и Кацуки, у него сложилось впечатление, будто ситуация безвыходная, тогда как само присутствие в палате Эйджиро уже само по себе было решением проблемы!       По крайней мере, на какое-то время и при условии, что Кацуки позволит ему помочь: в конце концов, его парень никогда не был легким человеком и больше, чем чтобы то ни было ценил свою независимость. Несмотря на то, что они были вместе вот уже больше года, Кацуки всё еще не согласился съехаться, предпочитая оставаться на ночь у Эйджиро в одни дни недели и проводя остальные наедине с собой в собственной квартире.       Эйджиро не сомневался, что именно нежелание зависеть от кого-либо, даже от своего бойфренда, и было основной проблемой, связанной с причудой.       Не то чтобы Эйджиро собирался позволить Кацуки вредить себе таким образом. Он выпрямился и успокаивающе улыбнулся Мине, игнорируя то, что она не вернула ему улыбку. — Всего-то? — он подмигнул подруге и повернулся к койке. — Тогда беспокоиться не о чем, — произнес он бодро, шагая в сторону Кацуки, который молча наблюдал за его приближением. — Потому что я здесь! — закончил он, присаживаясь на краешек койки.       Выражение лица Кацуки было нечитаемым, но Эйджиро готов был поклясться, что он тяжело сглотнул, будто готовя себя к чему-то. В душе зашевелились сомнения, но он задушил их, заталкивая куда-то далеко, в те части своего разума, куда он обычно прятал все свои страхи и неуверенность, с которыми не мог справиться в данный момент.       Они и Кацуки были вместе. Они были счастливы. Кацуки был счастлив, иначе он не вел бы себя так с Эйджиро — не пытался бы быть хорошим партнером, не заботился о нем, не делал важных подарков и не устраивал свиданий.       Да, разумеется, за то время, что они были вместе Эйджиро так и не услышал, чтобы Кацуки прямо сказал, что любит его, но это только потому что Бакуго никогда и не был человеком, который был хорош в словах. Эйджиро никогда не требовал этого, потому что знал, что Кацуки из тех, кто проявляет свои чувства иначе. — Косплеишь Всемогущего? — внезапно выдавил Кацуки, качая головой. — Тебе не идет, придурок. Просто сделай это, — выдохнул он, бросая взгляд через плечо Эйджиро, вероятно, безмолвно сигнализируя о чем-то Мине, будто предупреждая её о чем-то.       У Эйджиро вырвался смешок, а затем он действительно протянул ладонь и положил её на грудь Кацуки — туда, где под одеждой скрывался тот самый шрам, который всё еще заставлял его порой просыпаться по ночам в холодном поту.       Эйджиро не знал, чего ожидать, но поначалу отсутствие реакции показалось ему хорошим знаком. Кацуки лишь едва ощутимо дернулся, нахмурился немного больше, будто пытаясь сдержать себя от чего-то, но в остальном остался лежать на месте, сосредоточенно глядя Эйджиро в глаза.       Тем не менее, не прошло и пары секунд, как ситуация начала стремительно меняться. Дыхание Кацуки участилось, глаза широко распахнулись, словно от шока, а тело затряслось, будто его ударили током. С растущим страхом Эйджиро смотрел на то, как изо рта его партнера вырвался потрясенный выдох, а затем его тело резко откинулось на спину, выгибаясь под неестественной дугой и он… хрипло закричал.       Громкий, душераздирающий, почти нечеловеческий крик мгновенно заполнил помещение, почти парализуя Эйджиро на месте: голос Кацуки был переполнен болью настолько, что казалось, будто его пытают заживо. Раскаленное добела осознание пронзило насквозь, но его шокированный разум всё еще отказывался признавать, что это может значить на самом деле: ему даже не пришло в голову убрать руку сразу.       Они с Кацуки встречались! Его прикосновение должно было помочь! Он…       Он не успел додумать эту мысль до конца, когда жженая карамель внезапно смешалась с запахом озона. Перед глазами Эйджиро мелькнула короткая зеленая вспышка, его отдернули от Кацуки и швырнули в сторону, спиной вперед. Едва успев сориентироваться, Эйджиро смог в последний момент закалить свои спину и затылок, прежде чем врезался в стену с такой силой, что голова зазвенела, будто превратившись в огромный колокол.       На мгновение палата, душераздирающий болезненный вой Кацуки — всё перестало существовать, а когда вновь стало проясняться, перед Эйджиро уже маячило знакомое взволнованное лицо Мины, которая хлопала его по щекам, пытаясь привести в чувство. Перед глазами всё еще немного двоилось, накатывало чувство тошноты, звуки казались приглушенными и далекими, но, по крайней мере, среди них больше не слышалось этого ужасающего крика. Эйджиро не сомневался, что в стене за его спиной теперь должна образоваться порядочная вмятина. Он смутно подумал о том, как мало существует людей, которые могли бы с такой легкостью провернуть с ним нечто подобное. — Что… что случилось? — пробормотал он растерянно, пытаясь понять, что с ним случилось и в каком состоянии Кацуки: образ его страдающего и корчившегося от боли парня всё еще стоял перед его глазами.       Эйджиро очень старался не думать о том, что человек, с которым он связал себя отношениями, только что буквально физически отверг самым болезным и неожиданным образом. — Слава богу! — выдохнула бледная Мина, склоняясь над ним. — Не хватало, чтобы ты лишился сознания! Эйджи, ты как?!       Эйджиро оставил её слова без внимания: глядя на то, что происходит за её спиной. Перед его глазами всё еще плясали разноцветные точки, но теперь он мог ясно видеть не только больничную койку, но и знакомую фигуру другого героя в своём зеленом костюме, склонившегося над Кацуки и торопливо осматривающего точно так же, как это несколько мгновений назад делала для Эйджиро Мина.       Эйджиро, должно быть пробормотал его имя, желая предупредить, чтобы он не касался Кацуки руками, но кудрявая зеленая макушка вздрогнула и сама повернулась к нему. Потемневшие зеленые глаза на мгновение гневно сузились, но затем, будто спохватившись, быстро прояснились, смягчились, в них даже мелькнуло чувство вины. — Эйджиро, мне так жаль! Я собирался навестить Каччана, а потом услышал голоса, и этот крик, и ноги сами привели меня сюда! — произнес Изуку явно сожалея о случившемся: он немного сдвинулся, наконец-то позволяя Эйджиро увидеть тяжело дышащего Кацуки на больничной койке, но это не принесло Киришиме ожидаемого облегчения.       Изуку всё еще продолжал говорить, но всё сказанное сливалось для Эйджиро в сплошной белый шум: он мог только смотреть на руки Мидории, так же как и виновато притихшая рядом с ним Мина.       Точно так же, как и сам Кацуки: молчаливый, тихий не сводящий недоверчивого взгляда с широкой, покрытой шрамами ладони Изуку, оберегающе лежащей на его груди. Всего на мгновение он повернул голову и посмотрел в глаза Эйджиро, как будто написанное в них сожаление каким-то образом могло сейчас заставить Киришиму почувствовать себя лучше.       Особенно, когда прямо за этим Кацуки протянул собственную руку и твердо накрыл ею ладонь удивленно замолчавшего Изуку, еще теснее прижимая её к себе.       За свою жизнь Киришиме не редко случалось становится свидетелем различных катастроф… но ни одна из них еще не являлась ему в форме настолько мирной и спокойной картины и не грозила разрушить сразу несколько отношений и жизней, включая его собственную.